Инцидент. Сборник рассказов
Алексей Николаевич Загуляев
В этот сборник вошли рассказы разного жанра, уже знакомые читателю по отдельным публикациям. Однако все их объединяет атмосфера тайны и излюбленный приём автора – оставить напоследок неожиданный поворот. Здесь вы найдёте и мистическую городскую легенду ("Беглецы"), и романтику приключений ("Неожиданное наследство"). Человеческое коварство ("По закону волка") непременно будет соседствовать с бескорыстием ("Инцидент") и любовью ("Рыжик"). Трудный поиск счастья приведёт к неожиданным результатам ("Невеста на вечер"), а ошибки прошлого заставят раскаяться ("Слипь").
Алексей Загуляев
Инцидент. Сборник рассказов
Неожиданное наследство
В тысяча девятьсот восемьдесят седьмом, окончив медицинский, Лиза устроилась врачом в психиатрическую больницу. Она могла бы продолжить учёбу в аспирантуре, потом защитить кандидатскую и остаться преподавать – для этого у неё были все возможности. Но так получилось, что именно в день, когда следовало принять решение о своей дальнейшей судьбе, её бросил парень. Неожиданно, жестоко, без особенных объяснений, с дурацкой извиняющейся улыбкой на холёном лице. То ли на зло самой себе, то ли показывая тем самым всю глубину своего отчаяния, но Лиза выбрала именно такой путь – устроилась лечащим врачом, имея на руках красный диплом.
Совсем скоро она свыклась со своим выбором. Даже с удивлением обнаружила, что ей это нравится. Относительно, конечно. Появилось больше свободного времени. Да и деньги, которые она теперь зарабатывала, оказались весьма кстати, поскольку в противном случае средств к существованию у неё не было бы. Бывший её парень, Андрей, во время учёбы являлся единственным источником дохода. Это получилось как-то само собой и никогда не обсуждалось до того самого дня, когда их судьбы разошлись в разные стороны. Это она со всей полнотой поняла только тогда, когда он её бросил. Родители, конечно, тоже старались помочь, особенно на первых двух курсах, но к третьему году учёбы привыкли, что их дочь сама справляется с бытом, и Лизе не хотелось их разочаровывать и в этом разубеждать. Задним числом, прокручивая в уме былую свою наивность, она чувствовала стыд и даже что-то похожее на вину перед Андреем, хотя никакой вины, разумеется, и быть не могло – со своей стороны она давала мужчине намного больше, только это нельзя было измерить материально.
Два года работы в психушке пролетели быстро. Лишь первые месяцы после расставания с Андреем Лиза не могла найти себе места: ждала звонков и сожалений от своего бывшего, вслушивалась по вечерам, не открывается ли в коридоре входная дверь (вернуть вторые ключи от квартиры девушка Андрея не просила), искала случайных встреч с предателем, в одиночестве прохаживаясь по знакомым улицам, где они любили раньше гулять вместе. Но всё было напрасно. Андрей как в лету канул. Даже их общие знакомые, хотя и немногочисленные, ничего о нём толком не знали. А может быть, не говорили лишнего по его же просьбе. Доходили слухи, будто бы он уехал куда-то на заработки, перед этим успев познакомиться с какой-то малолеткой. И другие слухи, противоречащие первым, о том, что окрутила его некая не бедная дама в возрасте, и теперь он живёт заложником в её роскошном особняке. Лиза попереживала, взвесила все за и против – да и успокоилась. Замотала себя в кокон, надеясь через какое-то время выпорхнуть из него новым существом – золотокрылой бабочкой, способной летать и впитывать все прелести жизни.
Главврач ей благоволил, прощал все промашки, имевшие место в первый год, и даже наставлял не только в работе, но и в принципах социальной адаптации в случаях, когда судьба поворачивалась к человеку филейной частью. Лизе он казался поначалу чудаком. Он сам курировал некоторых больных, ведя с ними задушевные беседы и привязывая к себе своим расположением. С кем-то из них играл в шахматы, кого-то обещал подтянуть за время лечения в знании иностранных языков. Те ему верили, как бы забывая о цели своего истинного пребывания в психушке – и некоторым это, действительно, шло на пользу. Правда, немногим, поскольку по-настоящему психически нездоровых в их отделении имелось немного. Был молодой парень, лет восемнадцати, который сошёл с ума прямо на стадионе после того, как проиграл его любимый «Спартак». Он просто вскочил и заорал: «Я Горбачёв!» И не мог остановиться, пока не приехала скорая и не привезла его в соответствующее при таких раскладах заведение. Ещё был Володя Зиборов – любимый пациент другого Володи, о котором можно было бы рассказать отдельно. Однажды этот Зиборов ни с того ни с сего спалил собственный дом, а потом убил и съел свою лошадь. Был и один самый настоящий идиот, не способный связать и двух слов, но воспроизводивший свистом любую случайно услышанную мелодию, даже если это играл Шостакович. И ещё имелся старожил этих стен – толстый мужичок по прозвищу Папа?, не сумевший к своим тридцати выйти из детского возраста. Он умел сказать только одну фразу: «Папа? магати? титя? би во». Как позже поняла для себя Лиза, это он кратко рассказывал о перипетиях своей жизни – папа послал его в магазин, а когда он вернулся, не купив того, что требовалось, отец его избил. И скорее всего, это случалось не один раз. От этого в голове у него что-то необратимо сломалось.
Весь остальной контингент отделения состоял из косящих от армии солдатиков, из бомжей со связями, которые зиму старались скоротать в стенах этой больницы, в тепле и с трёхразовым хорошим питанием. И иногда даже из преступников, адвокаты которых убедили их прикинуться невменяемыми. Последние настолько вживались со временем в свою роль, что действительно начинали походить на сумасшедших. Был один такой, зарезавший свою жену. Ещё в СИЗО, сидя в одиночной камере и нервно прохаживаясь от стены к стене, он придумал себе теорию, в который заменял буквы в словах числами, соответствующими их порядковому номеру в алфавите. На основе сравнения получавшихся сумм он сопоставлял некоторые особо значимые слова и находил между ними скрытые от глаз смысловые связи. В психушке, получив возможность пользоваться бумагой и ручкой, он эту теорию усложнил и углубил, в итоге написав целый многостраничный трактат. Набрал себе учеников из палаты, в основном солдатиков, ожидающих, когда их комиссуют, и в конце концов истинно уверовал в самого себя, как в первооткрывателя и проводника тайных смыслов бытия.
Впрочем, комиссовали из армии единицы. Закосить в конечном итоге от тюрьмы тоже удавалось немногим. Бомжи с первым снегом снова возвращались в свои любимые норы. А такие личности, как Папа?, вообще оставались вечными узниками пасмурных коридоров больницы. За те два года, которые работала Лиза, вылечить удалось только парня, провозгласившего себя Горбачёвым. Так что чудачества главврача и пламенные речи женоубийцы не приносили плодов. Оказалось, что начальник отделения просто развлекал себя таким образом, спасаясь от скуки. Да и проявился в итоге человеком жёстким, своевольным и самолюбивым. Самолюбие его обожгло и Лизу, когда она вежливо отказалась от его ухаживаний. Это стало для девушки ещё одним уроком реальности, в которой ей предстояло отныне жить.
***
В ночные дежурства, на которые часто вызывались лечащие врачи, напарником Лизы всегда был только Вадим. Она с ним легко сошлась по той простой причине, что тот никогда не пытался её клеить. Он был года на два её старше; в отличие от неё, закончил аспирантуру и готовился к защите кандидатской. Психиатрия была единственным его интересом. Имея живой характер, Вадим умел создать вокруг себя лёгкую атмосферу. Разговоры его всегда были интересны, ни с какими советами он не лез и за любыми проблемами, возникающими порой в жизни, видел лишь интересную задачу, которую нужно решить как можно более оригинальным способом. Когда заканчивался ужин и пациенты послушно задвига?ли по углам столы, чтобы освободить пространство для дополнительных спальных мест, Вадим уединялся под жёлтым бра и корпел над своей диссертацией. Один художник из отдельной палаты для буйных успевал до отбоя сделать для него три-четыре рисунка в стиле Леонардо Да Винчи. Ни для кого, кроме Вадима, он рисовать больше не соглашался. А просили многие, особенно солдатики и косившие от тюрьмы ловкачи. Наверное, хотели сохранить себе что-нибудь на память о времени, проведённом среди психов. В палате для буйных было только три человека, включая художника. Да и палатой её назвать было нельзя – обычная комната, не отделённая от общего зала дверью, с обычными кирпичными стенами и деревянными шкафами. Вообще, всё окружающее больных пространство напоминало о положенной строгости режима лишь решёткой на больших окнах, в щели которых задувал холодный зимний воздух. Буйствовали эти трое редко, и никогда чтобы все разом. Художник по ночам мог колотить здоровенными кулаками по своему шкафу, требуя берлинской лазури, или тощий парень, с утра до ночи пишущий великий роман на салфетках и пачках из-под сигарет, принимался вызывать по невидимому телефону Фёдора Михайловича и потом неистово рвал и разбрасывал по палате клочки своего очередного салфеточного шедевра. Третий просто раз в месяц, пятого числа, вешался на спинке кровати, соорудив из кальсон петлю, и ждал, когда кто-нибудь это заметит и позовёт дежурного санитара, чтобы тот вернул кальсоны на положенное им место. На этот шум всегда прибегал Папа? и снова заводил свою историю о неудачном походе в магазин, переходя постепенно на крик. Вадим на такой случай всегда имел сигарету, которую прикуривал и совал в руки Папа?. Тот, хоть и не понимал её истинного предназначения, довольный уходил под лестницу в курилку, неуклюже пускал изо рта клубы дыма, сидя на полу, и через пять минут благополучно возвращался в свою постель. В общем, ничего особенного. Ночные будни обыкновенной психиатрической больницы. Лиза и Вадим к этому настолько привыкли, что, когда выпадала на их дежурство спокойная ночь, были даже немного этим спокойствием удручены.
Такая ночь выдалась и 25 декабря 1989 года. Диссертация Вадима была наконец закончена. Он оказался особенно настроен на разговоры, и, после того, как Лиза раздала больным положенные на ночь таблетки, они расположились за столом и пили кофе со сливками.
– Завтра «Горбачёва» моего выписывают, – сказал Вадим. Он вёл этого пациента два месяца и был доволен положительным результатом лечения. – Божился, что больше ни ногой на стадион. А от красного цвета его уже вообще тошнит. Решил болеть за «Динамо».
– Я бы на его месте вообще о футболе забыла. Как бы рецидив не случился.
– Тьфу-тьфу. – Вадим постучал костяшками пальцев по столу. – Это мой первый положительный пациент. Плюсик в карму моей диссертации.
– А кого после «Горбачёва» вести будешь?
– Старика одного завтра привезут. Дети его сдать хотят. Лет семьдесят дедушке. Альцгеймер и все сопутствующие.
– Безнадёжный?
– Разберусь по ходу. Может, просто избавиться хотят от обузы. Детишки не бедные. Да и батя их не последним человеком по молодости был. Геолог какой-то или что-то вроде того. Книги писал, кафедрой одно время заведовал. Договаривались напрямую с главным. Мутное дело. И неприятное. Жалко старика. И в случае какой-то левой договорённости всё равно он отсюда не выйдет, даже если голова встанет на место. Не хотелось бы брать напоследок такое дело.
– Ты уходить собираешься?
– Если кандидатскую защитить получится – а в этом я почти не сомневаюсь, – то, конечно, уйду. Что мне тут ещё делать? Как говорится, меня ждут великие дела. Не чета здешним.
– Жаль, – опустила глаза Лиза. – Кого мне теперь в пару поставят? Я привыкла к тебе. Ты хороший.
Вадим снова усмехнулся:
– Тогда молись, чтобы я провалился с защитой.
– Да ну тебя. Защитишь ты всё. Сам же сказал, что не сомневаешься. И я в этом с тобой солидарна. Зря я в аспирантуру не пошла.
– Да… – протянул Вадим. – Любовь, что движет солнце и светила.
А потом добавил:
– И заставляет людей делать непростительные глупости.
Они помолчали немного, допивая по очередной кружке кофе. Потом Вадим, слегка замявшись, снова заговорил:
– Слушай… Я понимаю, что это с моей стороны свинство… Но всё же не могу не попросить у тебя об одном одолжении.
– Спрашивай.
– Всё равно ведь я больше месяца здесь не задержусь. Начальство я пока в известность об этом не ставил. Ты возьми себе этого деда, а? Не потому, что это может быть случаем безнадёжным. Может, оно всё и не так сложится, как я предполагаю. Мне просто жалко его. Понимаешь? Возьмёт его себе главный, или отдадут старика Вовану. Он же садист самый настоящий. Кроме клизм, никакой больше терапии не признаёт. Загубит деда. А ты хорошая, добрая. Под твоим присмотром дед, глядишь, и оживёт. А, Лизка?
Краешком ума девушка догадалась, что именно об этом её и попросит Вадик. Но аргументы его были железны. И главврач, и больной на всю голову Володя, – они доконают старика и даже не поперхнутся. Тем более если Вована оторвут от женского отделения, где он, как говорили, развернулся по полной программе со своей клизмой. Да ещё если поставят его с ней на ночные дежурства! Тогда кричи караул.
– Ну так что скажешь? – прервал её мысли Вадим. – Я в долгу не останусь. Когда развернусь в НИИ, обязательно пришлю тебе приглашение. Ты ведь голова. Никто здесь по достоинству тебя всё равно не оценит. И поверь, это не просто благодарность с моей стороны. Я просто ясно вижу и свои перспективы, и чужие. Ты будешь мне нужна на новой работе.
Лиза не сомневалась, что так оно и получится, если Вадиму действительно удастся построить свою карьеру. И она согласилась. И потому, что сама не собиралась задерживаться в больнице надолго, и, главным образом, потому, что боялась ночных посиделок с Володей.
***
На следующее утро привезли деда. Пока Лиза была на выходных, Вадим внеурочно вышел не в свою смену, чтобы оформить и передать документально старика другому лечащему врачу. Главврач был не против. Дети тоже особо не возражали тому, чтобы за отцом присматривала девушка. Вадим даже пообещал особое внимание и уход, всячески восхвалял профессиональные и душевные качества Лизы, и делал это так настойчиво, что обескураженные этими обещаниями дети даже высказали желание отдельно каждую неделю вознаграждать Лизу небольшой денежной суммой. Может быть, они приняли слова Вадима за скрытое вымогательство, а может, зашевелились в них остатки какой-никакой совести, которую сложно изъять из человеческой души с корнем. В любом случае, сделкой все были довольны, кроме Лизы – её слегка покоробила денежная часть договорённостей. Но отказываться теперь тоже было неловко – сын с сестрой могли бы в этом случае засомневаться в обещанной им заботе и настоять, чтобы отца передали кому-то другому.
Сам же Вадим взял себе напоследок солдата, вскрывшего вены в туалете железнодорожного вокзала. Хотелось ему сделать доброе дело перед увольнением и отправить бедолагу домой с «жёлтым билетом». Но так он этого и не успел – за неделю до комиссии дело солдата передали Ольге Дмитриевне, той ещё стерве, которая, наоборот, сделала всё для того, чтобы вернуть суицидника обратно в воинскую часть. Тот после комиссии насобирал у других больных из палаты таблеток, мешая галоперидол с реланиумом, и ночью съел их целую пригоршню. Утром его едва откачали, сделали промывание желудка и вкололи морфина, а уже через три часа с нешевелящимся языком отправили дослуживать свои положенные два года.
Вадим уволился из-за этого раньше, чем планировал. Рассобачился с Ольгой Дмитриевной, так что та не преминула накатать на него жалобу в министерство. В таком состоянии Вадим даже побоялся поговорить с Лизой, чтобы проститься. Ушёл по-английски. И Лиза осталась без напарника, сосредоточив все свои силы и знания на бедном старике, Фёдорове Алексее Петровиче. Купила в киоске мягкую пачку «Явы» для Папа?, а от новых напарников вообще отказалась, уверив, что со всем сможет справиться и сама. Главврач снова не возражал, словно подталкивая девушку к тому, чтобы все эти неудобства (безнадёжный старик и одинокие ночные дежурства за столом возле палаты буйных) обернулись в конце концов и её увольнением по собственному желанию.
Но Лиза держалась молодцом. Алексей Петрович оказался очень душевным пожилым человеком. В минуты, когда память его делалась ясной (а это, как правило, происходило перед самым отбоем), он рассказывал ей истории из своей жизни. О том, как колесил по стране с геологическими экспедициями, проводя в тайге и в предгорьях Урала всё долгое время летних сезонов. Не хоженые никем тропы, не виданные никем животные, случаи, граничащие с фантастикой, – истории Алексея Петровича с каждым вечером становились всё необычней. Лиза была благодарным слушателем, лишний раз стараясь не перебивать, задавая вопросы. Ей было и правда интересно, хотя она понимала, что старик, скорее всего, выдумывает половину из своих баек, или накручивает на обычные будни геологоразведчиков сказочные детали. В один из таких вечеров Алексей Петрович поведал Лизе особенно интересную историю.
– Это было в пятьдесят четвёртом году, – начал он. – Мне тогда исполнилось сорок восемь. Это была необычная экспедиция. В Бирму. Теперь это Мьянма. Ты, Лиза, была когда-нибудь в Мьянме или в Таиланде?
– Нет, Алексей Петрович. Не успела пока. Училась. А на стипендию особо ведь не разъездишься.
– Да-да, – согласился Алексей Петрович. – А ты представь, как было в те годы. Война ещё в памяти не улеглась. Сталин только недавно умер. Заграничные командировки в то время разве что присниться могли простым смертным. И вот нас отправляют. Пять человек. Помимо трёх геологов, двое ещё из секретной службы. Молчаливые, суровые. Бог знает, с какой целью их к нам приставили. Тогда в Бирме гражданская война ещё продолжалась, правительство боролось с коммунистической оппозицией. К коммунистам примкнули ещё повстанцы разных сортов, этнические меньшинства. Страну раздирало на части. Опасной та поездка была. К советским геологом относились сдержанно как с той, так и с другой стороны, по крайней мере, нам так говорили. Может быть, просто чтобы мы не дёргались и не отвлекались от своих задач. А задачей была разведка ископаемых нефрита и рубина. Правительство Бирмы тоже в этом заинтересовано было. Ну, и, само собой, разные преступные группировки, связанные с контрабандой. Рисовые поля чередовались часто с опиумными. Все старались нажиться на чём-нибудь, половить рыбки в мутной воде. Как раз в такие края нас и откомандировали. Где-то на юге-востоке – самые что ни на есть джунгли.
Добрались благополучно. В Воронеже морозы стояли, а там – жара плюс тридцать и ливни ни на минуту не затихали. Льёт и льёт. Как из ведра. Дошли мы по карте до назначенного места. Развернули лагерь. Настроили нехитрую аппаратуру. Начали, в общем, работать. Два дня ищем магнезиальные скарны или хоть какие-нибудь признаки присутствия кристаллов – никаких результатов. Нужно смещать лагерь ещё километров на десять к югу. Послали меня на предварительную разведку. Я самым крепким из всех оказался. Другие размякли от непогоды и от смены климата. Не хотели лишний раз задействовать всю бригаду. Пораньше с утра ушёл. Добрался до места. Посмотрел. По косвенным признакам – есть рубин. Уже к вечеру клонилось, когда вернулся обратно в лагерь. Но наших никого уже не нашёл. Палатки стоят рваные. Угли от костра по полянке разбросаны, словно взорвалось что-то. И видно, что паника была. Гильзы стреляные. Трава помятая. Деревца?, что поменьше, поломаны. Первая мысль – какие-нибудь шаны или качины. Либо в плен взяли, либо погоню устроили за успевшими пуститься в бега геологами. Ну что делать? Нужно как-то выбираться. Ночью без костра сидел, дрейфил. Да и надеялся, что кто-нибудь из наших за мной вернётся, если вообще в живых кто-то остался. Но так и просидел, никого не дождавшись. Но ни карт, ни документов я в палатках не обнаружил. Все бумаги пропали. От аппаратуры одни обломки. От продуктов тоже только банка тушёнки осталась. А у меня один лишь планшетик с компасом и кусочек местности, от руки нарисованный, той области, куда я на разведку ходил.
Решил двигаться строго на север. Рано или поздно всё равно, подумал, наткнусь на какую-нибудь деревню. Лишь бы не на опиумные плантации. Дождь, слава богу, прекратился. Но мошкара начала мучить. До обеда шёл, не останавливаясь. И вышел к реке. Довольно широкая, с сильным течением. По дороге сюда не встречалась она нам на пути. А плавать я, к стыду своему, не умею, от слова совсем. Не научился в детстве, а потом не посчитал жизненно необходимым такой навык. Пошёл вниз по течению, то есть на восток. До сумерек брёл – ни брода, ни мостика, ни единой живой души. Даже звери будто бы куда-то все разбежались. Только на одном повороте река поуже делалась. Принял решение переправляться. На свой страх и риск. Была-не была. Разделся. Одежду всю в плёнку упаковал, соорудив что-то вроде воздушных карманов; на грудь вместо поплавка приспособил. Вода холодная, мутная. Ногу сразу свело. Шагу не успел сделать, как споткнулся, упал – и понесло меня течением за поворот. Барахтаюсь, как котёнок, ничего не могу сделать – несёт течением. А за поворотом – порог. Местность каменистая пошла. Перепад-то уровнем совсем небольшой, всего метра три. Но так меня башкой шандарахнуло о камень, что сознание потерял. И дальше что было – уже не помню.
Когда открыл глаза, долго не мог понять, где я. Лежу в какой-то хижине. Голова бинтом перемотана, тепло идёт от огня. Хижина типа веранды, открытая. На улице ночь. Рядом никого. Только одежда моя сухая около очага. И кружка алюминиевая с водой. Приподнялся. Понял, что не только голову повредил, но и ногу. Или трещина в кости, или сломал. От боли аж в глазах помутнело. А как только пелена спа?ла, смотрю – сидит передо мной девушка, вот прямо как ты сейчас… – Алексей Петрович замолчал на секунду, и глаза его сделались влажными. – Не девушка, Лиза, а самый что ни на есть ангел божий. Красоты такой я никогда в своей жизни не видел. А ты знаешь, ведь я женат тогда был. И сын маленький дома меня ждал. Но в ту секунду, когда я ангела этого увидел, понял, что влюбился необратимо и сделать с этим ничего уже не смогу. Звали её Ну Ну. Было ей, как она утверждала, двадцать два года, но выглядела девушка самым настоящим ребёнком – тоненькая, невысокого роста, с нежными чертами лица. Как я узнал много позже, почти все бирманки и тайки выглядят моложе своих лет. Она знала довольно сносно английский. И даже, ты не поверишь, начала изучать месяц назад русский, так что я и на своём родном языке мог перекинуться с ней несколькими фразами. Поначалу это было для меня удивительно – девушка в тропической глуши, говорящая на иностранных языках и читающая в оригинале Эдгара По. Жила она в этой хижине вдвоём со своим отцом. Отец почти всегда отсутствовал, занимаясь какими-то важными, как она говорила, делами. Мы провели вместе десять незабываемых дней. Не подумай – ничего такого. Просто разговаривали. Я даже в чувствах своих признаться ей не решался. А потом, когда нога моя зажила и настала пора как-то выбираться к своим, я узнал наконец, кто она есть на самом деле. Я, Лиза, понимаю, что ты не веришь и половине того, о чём я тебе рассказываю. Думаешь, вот сумасшедший старик пытается наделить смыслом свою угасающую жизнь.
– Бросьте, Алексей Петрович, – возразила Лиза, хотя и понимала, что старик отчасти всё-таки прав. – Я готова слушать ваши истории бесконечно.
– Ладно, милая, ладно. Я на твоём месте тоже, наверное, не верил бы. Но что было, то было. И я не выдумал ни одной детали.
– Так кем же оказалась Ну Ну?
– Принцессой.
– Что?
– Да. Самой настоящей принцессой. Из одного очень древнего бирманского рода. С отцом они скрывались в джунглях от преследовавших их коммунистов. Знаешь, те коммунисты – не чета нашим. Одно название только, а по существу бандиты бандитами. Она не объяснила, почему именно к ним у коммунистов были какие-то особые счёты. За головы их назначили немаленькую сумму, потому скрываться приходилось и от всех других группировок, которыми кишела округа. Они, конечно, очень рисковали, выхаживая меня и ничего о себе не скрывая. Тем более, когда решили отправить меня к людям. Я же мог выдать их убежище. Но у них имелись на мой счёт свои виды. К тому моменту они сами готовились к переезду, и не абы куда, а в Советский Союз. Однако, хотелось им прежде переправить через границу все свои семейные ценности, которые удалось сохранить. Их было не так много, этих ценностей: какие-то архивные документы, фотографии и чуть больше килограмма ювелирных украшений. Отец Ну Ну мне всё показал. Такого я не видел никогда раньше – красота, достойная королевы. Однажды Ну Ну появилась передо мной в чудесном платье, с браслетами, ожерельем и колечками на каждом из пальцев. Я был ослеплён. Сердце вырывалось у меня из груди, когда я смотрел на неё. Ну разве мог я предать её? Разве мог отказать? Может быть, и она это вполне понимала и поэтому доверяла безоговорочно. Я согласился.
На следующий день они вручили мне два чемодана. В одном – мои оставшиеся вещи и скромные подарки; в другом – образцы с того участка, куда нас послали на разведку с командой. У этого второго чемодана имелось потайное отделение, куда и сложили они свои реликвии. Я должен был вывезти их из Бирмы, а потом ждать, когда Ну Ну с отцом переберутся в Союз. Тайными тропами они вывели меня к ближайшей безопасной деревне. Оттуда я уже сам добрался до советского посольства.
Никого из группы моей найти так и не удалось. Что случилось тогда в лагере и куда все подевались – так и осталось до сей поры неразрешённой загадкой. Я рассказал в посольстве свою историю, заменив только своих спасителей жителями деревни. Не думаю, что мне во всём поверили, но странным образом особо не настаивали на деталях. И более того, чемоданы с образцами и подарками отправили дипломатической почтой прямо в Воронеж, откуда я их благополучно забрал и привёз к себе домой. То ли не было до меня никому дела, то ли существовали ещё какие-то договорённости, о которых мне не положено было знать.
– О, – раздалось с соседней койки. – Папа? магати? титя?. Би. Во. Ну Ну ро?ша.
Это решил вставить свой комментарий Папа?, всё это время, лёжа на боку, внимательно слушавший историю Алексея Петровича.
Старик улыбнулся:
– Да, дружище. Ну Ну хорошая.
– Ага, – согласился тот.
– Что-то я подустал, Лиза, – сказал Алексей Петрович, закрыв глаза. – Больно вспоминать обо всём этом. Сорок лет прошло, а в памяти всё так живо, будто вчера было. Я ведь, Лизанька, часто и об этом забывать стал. И не всё ещё рассказал. О Ну Ну и о тебе.
– Обо мне? – удивилась Лиза.
– Да, милая. О тебе. Но об этом как-нибудь в другой раз. Устал я. Да и тебе что тут со стариком полуночничать. У тебя работа.
– Хорошо, Алексей Петрович. Вы отдыхайте. Продолжите в другой раз.
– Ну Ну и?за, – снова пробормотал Папа? и повернулся на другой бок.
***
Следующие несколько вечеров Алексей Петрович не возвращался к рассказам о бирманской принцессе. Провалы в памяти участились. Порою он даже начал забывать своё имя. Оживал только тогда, когда Лиза выходила дежурить в свою смену. Анализы показывали, что болезнь прогрессирует. Развилась к тому же и сердечная недостаточность, которая мешала назначению необходимых лекарств – все они так или иначе сказывались на работе сердца.
Володю всё-таки перевели из женского отделения. К счастью для Лизы, не ей в напарники. Но к несчастью для Алексея Петровича, под его варварскую опеку.
Когда бывали банные дни, то все женщины приходили мыться в мужскую половину, потому что у них в душевой шёл ремонт. В такие дни Володя был сама доброта, аж слюни текли. Загоняя в душ женщин, словно это была отара овец, он и сам проводил с ними всё время, отведённое им для гигиены. Отгонял перевозбуждённых солдатиков, следил, чтобы женщины не подрались из-за куска мыла, сбривал им безопасным станком лишние волосы, если те об этом просили. Доверить им бритву, само собой, считалось недопустимым. Было непонятно, почему Володе доверяют такую миссию. Однако дело обстояло именно так. В обычные же дни Володя, как обычно, был со всеми жесток. Клизма, торчавшая из его кармана, говорила сама за себя. Даже Папа? старался в такие дни не докучать своими историями про магазин. Но, как на зло, Алексей Петрович начал мочиться в кровать. И всё внимание Володи переключилось теперь на него.
Лиза жаловалась главврачу, обращая его внимание на бесчинства по отношению к её пациенту. Но тот только разводил руками и говорил, чтобы она искала точки соприкосновения со своим коллегой. Да какие ещё точки! Лиза готова была выцарапать этому извращенцу глаза. И Володя после нескольких разговоров с ней, кажется, уловил её решительный настрой – и пыл свой умерил. Было странно для Лизы обнаружить под непрошибаемой оболочкой этого мужлана позорную трусость. Володя оказался на поверку совершеннейшей тряпкой. Это почувствовали даже больные и стали давать отпор. А однажды ночью скрутили его в туалете в тот момент, когда он измывался над Вовой Зиборовым, и провернули операцию «Клизма» под предводительством художника и под радостные восклицания Папа?. И с той ночи Володя в их отделении больше не появлялся. А Папа? перевели на какое-то время в палату для буйных.
Алексей Петрович снова стал приходить в сознание. Но рассказы его делались всё короче, а к теме Ну Ну он так больше и не вернулся. Лиза, чтобы хоть как-то его взбодрить, заказала ему в подарок необычную записную книжку. Это была самая настоящая книга на триста страниц, с красивой обложкой, на которой были нарисованы джунгли и имелась надпись «Последняя экспедиция». Только страницы были пусты. Лиза надеялась, что Алексей Петрович собственноручно сможет их теперь заполнять. Он обрадовался такому вниманию Лизы. Вооружившись ручкой, по полдня корпел над своими записями. Даже художника привлёк для оформления книги. Тот читал истории и снабжал их великолепными рисунками. Писатель Евгений, сосед художника по палате, тоже увлёкся книгой. Поначалу злился на что-то, сидел суровый и молчаливый, перестав мучить своей собственной писаниной салфетки. Потом всё же оттаял. Но писать так и не продолжил, смирившись, судя по всему, с тем, что рассказы Алексея Петровича куда интереснее его графоманских виршей. Да и художник перестал колотить по ночам шкафы, и «висельник» больше не прикручивал по пятым числам к спинке кровати свои кальсоны. Обе палаты словно обуяла атмосфера творчества.
Так продолжалось около двух месяцев. Алексей Петрович не позволял Лизе читать. Она единственная не знала, о чём он пишет. Но Алексей Петрович пообещал, что, как только закончит, обязательно подарит ей эту книгу. И даже целиком посвятит ей.
Однако самочувствие старика становилось с каждой неделей всё хуже. По ночам стали случаться сердечные приступы. Анализы показывали ясно – жить ему оставалось считанные дни. Он больше не рассказывал по вечерам историй. Лежал молча, уставившись в потолок. Лиза сидела рядом с ним, держала за руку до тех пор, пока тот не засыпал. Папа?, вернувшийся из ссылки на своё прежнее место, тоже наблюдал за всей этой картиной молча, разглядывая Лизу по-детски добрыми светло-серыми глазами.
Однажды утром, – случилось это уже в конце февраля, когда начал подтаивать снег, обнажая бледную зелень прошлогодней травы, – к ней, слегка задремавшей под жёлтым бра, подошёл рано проснувшийся Алексей Петрович.
– Вот, – тихо сказал он, положив перед девушкой свою книгу. – Я закончил. Теперь, Лизочка, ты можешь прочитать. Дочитай до конца. В последней главе ты узнаешь очень много важного. Для меня. И, возможно, для себя тоже.
– Хорошо, Алексей Петрович. Вы рано встали. Как вы себя чувствуете?
– Теперь хорошо, Лиза. Теперь хорошо. Благодаря тебе. – Он жестом показал, чтобы Лиза не возражала. – Ты сама поймёшь, когда прочитаешь всё до конца.
И Лиза не стала ему возражать.
Дома она прочитала первые сто страниц. Какие-то из историй она слышала от Алексея Петровича, но какие-то оказались новыми. Прекрасные рисунки художника радовали глаз. Животные, нарисованные по описанию старика, выглядели почти сказочными. Пейзажи дикой тайги. Люди у костра, поющие под гитару. В этой компании Лиза без труда узнала Алексея Петровича. Художник изобразил его молодым, но основные черты внешности сумел подчеркнуть так, что не узнать его было невозможно. Какие же талантливые люди всё это время окружали её!
С намерением высказать своё восхищение и художнику, и самому Алексею Петровичу, Лиза и вышла на следующую свою смену. Но её желанию не суждено было осуществиться. На работе её ждала весть о том, что сегодня, в 16:30, Алексей Петрович скончался. Сердце его остановилось…
Дети Алексея Петровича, за крайние два месяца ни разу его не посетившие, приехали за телом на следующий день. Лиза знала, что последнее время перед тем, как совершенно забыть о своём отце, они с ним сильно ругались, разговаривая в зале для посетителей. Что-то требовали от него. Нужно было то ли подписать какие-то бумаги, то ли сказать, где эти бумаги находятся. Алексей Петрович на ругань и истерики никак не реагировал – просто молчал, опустив в пол глаза. Видимо, так и не добившись от него никаких результатов, брат с сестрой исчезли. Однако деньги на счёт Лизы исправно продолжали перечислять. Она не сняла с накопленной суммы ни копейки, надеясь однажды вернуть всё обратно.
Чуть позже она узнала, что хоронить Алексея Петровича увезли в Липецк, где проживала вся немногочисленная его родня. И хотя девушку на похороны никто не приглашал, всё же она посчитала своим долгом проводить в последний путь человека, посвятившего ей целую книгу. Он стал ей почти родным за это недолгое время. На кафедре психиатрии их учили ни в коем случае не привязываться к своим пациентам, иначе можно в конце концов свихнуться от бесконечных потерь. И Лиза только теперь со всей силой почувствовала это на своей шкуре. Но поделать с собой ничего не могла. Она взяла положенный ей уже давно отпуск, купила билет до Липецка и в полночь двадцать четвёртого февраля села в поезд.
***
День выдался ясным. Не по-весеннему горячее солнце беспощадно топило расползшийся по дорогам снег, а тёплый ветер подсушивал рыхлую землю, в которой вязли острые каблуки Лизы. Выбор гардероба на такой случай у Лизы оказался невелик – вышло и не по погоде и не совсем по настроению. Несмотря на печальный повод, мысли её блуждали вокруг ещё живого Алексея Петровича. Прожить ещё несколько лет в их богоугодном заведении было бы слишком жестоко для старика. Конечно, он мог бы ещё радовать сказочными историями и девушку, и своих соседей по несчастью, но всё это не настоящая жизнь, а только болезненное хватание за прошлое, которое к тому же и угасало с каждой неделей и больше становилось похожим на едва различимые тени. Наверное, Алексей Петрович и сам это понимал и потому уходил из жизни осознанно и с достоинством, успев подвести правильные итоги.
Лиза никогда раньше не задумывалась о Боге или о рае. Но в эти минуты, когда она вошла в кладбищенские ворота, вдруг ясно поняла для себя, что рай существует. Она почти видела его, ощущала своей кожей. Слышала радостные голоса и смех, чувствовала жар от костра, вокруг которого сидели бородатые люди и пели под гитару полные смыслов песни. И Алексей Петрович будто даже махал ей рукой и пальцем показывал куда-то в сторону залитого светом востока. И она смотрела – и видела восхитительной красоты девушку, спешащую присоединиться к компании бородачей. И она понимала – то была принцесса Ну Ну. Конечно. Ведь теперь они непременно встретятся и расскажут друг другу о том, о чём промолчали сорок лет тому назад.
К церемонии прощания Лиза опоздала. Гроб с телом уже опускали в могилу. Но она подумала, что это даже и к лучшему. Не хотелось ей видеть Алексея Петровича бледным подобием самого себя, со смиренно скрещенными на груди руками и с венчиком на холодном лбу. Она хотела запомнить его живым.
Провожавших в последний путь оказалось немного. Впереди, отдельно от остальных, стояли брат с сестрой и ещё какой-то мужчина. Лиза видела только их спины. Поодаль, будто опасаясь к ним приближаться, стояли ещё человек семь. Двоих она узнала, хотя никогда знакома лично с ними и не была – пожилые мужчины, немногим моложе усопшего. Неужели художник смог так точно передать и их лица в той недочитанной пока книге? Как такое возможно? Но других объяснений Лиза этому найти не могла. Один из мужчин чуть заметно кивнул ей, с интересом вглядываясь в её лицо. Что-то сказал своему соседу. Тот тоже обратил на Лизу внимание, и заметно было, что слегка удивился. Лизу это смутило. Откуда они могли её знать? В больнице, кроме детей, посетителей у Алексея Петровича никогда не было.
Троица из первой шеренги бросила в яму свои положенные комки клейкой глинистой земли, пропуская для церемонии остальных. Мужчина, стоявший возле брата с сестрой, на секунду повернулся к Лизе своим профилем – и сердце у неё бешено заколотилось. Да что сегодня за наваждение такое?! Профиль мужчины был точной копией профиля её бывшего парня, Андрея. Бред. Откуда он мог здесь взяться?! Все сегодня кажутся ей знакомыми, словно она выпала из реального мира и её окружили призраки прошлых лет. Лиза бросила на крышку гроба комок земли, развернулась и столкнулась взглядом с глазами дедушки, который минуту назад поприветствовал её кивком головы.
– Будьте осторожны, – едва слышно произнёс тот.
– Что? – испуганно переспросила она.
– Соболезную, – уже громко сказал старик.
Наверно, первая фраза ей только почудилась. С чего бы вдруг говорить ему такое? Может, подумал, что Лиза могла поскользнуться? Воображение разыгралось с той минуты, как она начала думать о рае. Лиза поёжилась, отряхнула от земли руки и направилась обратно к выходу с кладбища. На поминки ехать она не собиралась, да и вообще ей не хотелось как-то акцентировать на себе внимание. Она пришла только ради Алексея Петровича, ничего более её здесь не задерживало.
Люди гуськом потянулись к забрызганной грязью «газельке», вытирая о рыхлый снег жёлтую от налипшей глины обувь. Только парень, показавшийся Лизе похожим на Андрея, прошёл мимо, направившись, как и она, к выходу. Лиза шла метрах в пяти от него сзади. Ещё раз внимательно всмотрелась в фигуру – сходство всё-таки было поразительным. Даже походка Андрея и его привычка держать руки в карманах.
– Андрей? – негромко окликнула она.
Парень не обернулся, только ускорив шаг.
Лиза тоже пошла быстрее и, когда почти догнала незнакомца, повторила чуть увереннее и громче:
– Андрей!
Мужчина лениво обернулся. И сердце у Лизы ушло в пятки. Теперь сомнений быть не могло – это был никто иной как Андрей.
– Лиза? – остановился тот.
Девушке показалось, что он не особенно удивился, когда произнёс это. Скорее, он был слегка озадачен и даже недоволен неожиданной встречей.
– Что ты тут делаешь? – спросил он.
– Хотела задать тебе тот же вопрос. Ты был знаком с Алексеем Петровичем?
– Друзья мои, Дашка с Олегом… – Он достал из портсигара чёрную сигарету и закурил. – Это их отец.
– А я была его лечащим врачом.
– Вот как? Превратности судьбы. А с каких пор лечащие врачи ходят на похороны своих пациентов?
– Это особый случай. Для меня.
– Ты всегда была впечатлительной. – Андрей слегка улыбнулся. – Хотя, насколько я знаю, Дашкин папаша умел привязать к себе людей. Видимо, способность эту не утратил, даже потеряв память.
– А Дашка… Это…
– Да, – перебил Лизу Андрей. – Моя новая половинка.
– Значит, – заметила вполголоса Лиза, – слухи имеют под собой основания.
– Какие слухи?
– О том, что ты живёшь с женщиной, которая намного тебя старше.
– Так уж прямо и намного? – Андрей бросил на обочину наполовину выкуренную сигарету и сплюнул. – Ей тридцать восемь. Десять лет разницы – это не так уж и много.
– Извини, – смутилась Лиза. – Я не хотела тебя обидеть. Это не моё дело. А на поминки почему не поехал?
– Не люблю такие мероприятия. Меня на кладбище-то еле уговорили. Так чем же тебя так привязал Петрович? Баснями своими о приключениях?
– Просто хороший человек. И басни его, как ты выразился, тут не при чём. Хотя, все их слушали с удовольствием.
– Психи-то? – ехидно усмехнулся Андрей. – Не удивительно.
Та неприязнь, с которой он говорил об Алексее Петровиче, покоробила Лизу. Всё-таки хорошо, что она рассталась с Андреем. Было в нём что-то холодное, мертвящее её душу. Ей захотелось побыстрее закончить этот разговор, потребовать вернуть, наконец, ключ от её квартиры и навсегда распрощаться с этой ядовитой тенью из своего прошлого. И всё же напоследок хотелось как-то возразить, защитив и себя, и память о старике.
– А знаешь, – выпалила Лиза, – Алексей Петрович не только рассказывать умел. Он и писателем оказался великолепным. И даже книгу свою мне посвятил.
– Книгу? – На этот раз Андрей искренне удивился. – Какую ещё книгу?
– Он вёл в больнице дневник воспоминаний. А у нас художник ещё лежит. Так тот украшал его записи рисунками. И в итоге получилась такая вот книга. Перед смертью он подарил её мне. Вот такие у нас, как ты говоришь, психи. Поталантливей многих, кого люди считают адекватными.
– И что же в этой книге? – Андрей снова закурил. – Интересно хоть?
– Истории.
– О чём?
– О многом. Байки, в твоём понимании. И замечательные картинки.
– Горные пейзажи и карты странствий?
– И карты, и пейзажи, и люди, и животные…
– Дашь почитать?
– Размечтался. Тебе такое не зайдёт. Ты же не псих.
– Ладно. – Андрей нахмурился и остановился. – Я пошутил. В общем, рад был тебя повидать. Мне теперь по делам нужно отъехать. Тебя подвезти куда? Я на колёсах.
– Не надо. Пока. И да… Ключ мне, пожалуйста, верни от квартиры. Давно хотела тебе сказать.
– Да ты не беспокойся. Я его давно уже потерял. На старой хате, наверное, на съёмной. Но если переживаешь, смени замок – какие проблемы. Пока.
И Андрей, выйдя за ворота кладбища, повернул налево, где оставил свой новенький чёрный «Рено». А Лиза пошла направо, в сторону вокзала.
Неприятный осадок на душе от этой встречи преследовал её всю дорогу, пока она не добралась до перрона. Зачем она стала оправдываться перед этим кретином? Книгу ей посвятили – какая детская наивность с её стороны. Андрей, наверное, сейчас ржёт, чувствуя своё превосходство. У него богатая подруга, дорогущий автомобиль, и всё, видимо, в шоколаде. А она в стареньких каблукастых сапожках месит снежную кашу и требует какой-то ключ, о котором Андрей сто раз уже позабыл. Дура! Самая настоящая дура. Надеялась, что он специально тянет с ключом, оставляя за собой повод однажды вечером явиться к ней в гости. До сих пор ведь ревнует этого болвана неизвестно к чему и к кому и не хочет в этом признаться самой себе. А он даже не спросил, как у неё дела. Не удивился тому, что она работает в психушке, а значит, не пошла в аспирантуру, о которой мечтала. Она для него – пустое место, бесполезный отработанный материал. Скорее всего, он вообще заметил её раньше, когда они ещё стояли рядом с могилой. Заметил, но не захотел признаваться. Поэтому и не удивился, когда она его окликнула. Дура!
***
Когда Лиза, усталая и разбитая, к вечеру вернулась домой, её ждал ещё один неприятный сюрприз. Дверь квартиры оказалась незапертой. Сначала она подумала, что сама забыла её запереть, но, войдя в комнату, поняла, что дело обстоит намного хуже. Всё в комнате было перевёрнуто вверх дном: стулья лежали опрокинутыми, ящики шкафов и комодов выдвинуты и содержимое их раскидано по ковру. Даже книги с полок валялись все на полу. Первым делом Лиза бросилась к документам и деньгам, которые потихоньку скапливала на чёрный день. И те, и другие оказались на месте в целости и сохранности. Драгоценностей у неё вообще никогда не имелось. Что же искали тогда воры? Лиза в бессилии уселась на пол и, окидывая бардак беспомощным взглядом, пыталась найти здравый смысл в действиях домушников. Не было никакого смысла. Сберкнижку, с которой ещё вчера она перевела детям Алексея Петровича все те деньги, что они успели ей за три месяца переслать, тоже не тронули. Лиза осмотрела замок на двери – взлома заметно не было, открывали умело, словно родным ключом. Ничего не понятно. Хотела было позвонить соседке, узнать, не видела ли та каких-нибудь странных людей отирающимися возле их дома, но так и не решилась. Не сильно она была знакома с соседями, да и не хотелось лишний раз обращать на себя внимание, особенно сейчас. Кому же она вдруг стала интересна в этом безумном мире? Таких людей она не могла представить.
На кухне, слава богу, воры не тронули почти ничего. Лиза вскипятила чайник, налила большую кружку кофе и заревела. Потом достала сумочку, с которой ходила на работу, нашла в ней пачку сигарет, предназначенную для Папа?, и закурила. Последний раз курила она лет в девятнадцать, на втором курсе. Но в эту минуту давно позабытая привычка вдруг вспыхнула с новой силой, словно и не было тех лет, которые отделяли Лизу от славной студенческой поры. Лиза сделала затяжку и закашлялась. Посмотрела на пачку – «Ява» явская. Такие она обычно и курила раньше, не жалуя «Яву» фабрики «Дукат». Но вкус был отвратительный. Она затушила сигарету под струёй воды из-под крана и выбросила в ведро. Это теперь никак не поможет.
Допив кофе и доплакав до красных глаз, Лиза вернулась в комнату и стала собирать разбросанные вещи. Аккуратно сложила бельё в ящики, вернула в исходное положение стулья, сложила в один общий пакет все документы. И вдруг поняла, что кое-что всё же пропало – её красные кружевные трусики от «Петры», которые она купила три года назад, отстояв шесть часов в очереди в январскую стужу. Она и одевала-то их всего лишь один раз, в ночь на годовщину их с Андреем знакомства. Ну, это уж вообще ни в какие ворота не лезло. Воры пришли за её трусами? Она рассмеялась. Какая чушь! Может, просто сунула куда-то в другое место. Но нет – лифчик, который шёл в паре, лежал на своём месте, а трусики очевидно пропали. Кем бы ни были эти воры, но с фантазией у них явно проблемы.
Странным образом это обстоятельство подняло Лизе настроение. Она уже заканчивала ставить обратно на полки книги, когда в руках её оказалась «Последняя экспедиция» Алексея Петровича. Поднимая её за корешок, Лиза заметила, как из книги выпала фотография. Девушка подняла снимок и всмотрелась. Господи! Она глазам не могла поверить. С фотографии смотрела на неё она же сама, Лиза Замятина, только совсем молоденькая и в странной одежде, какой у неё никогда не могло быть. Карточка была старой, потрёпанной на краях, потрескавшаяся и пожелтевшая от времени. Но лицо легко можно было рассмотреть. Её лицо. Чуть раскосые глаза, высокие скулы – раньше люди всегда думали, что она какая-нибудь кореянка. Это досталось ей от отца, который, собственно, и сам не знал, в кого из своих предков пошёл такими азиатскими чертами. Для одного дня всё это было уже чересчур. Не могло быть Лизы на этом фото. Разгадку следовало искать в книге.
Девушка открыла страницы на последней главе, о которой ей говорил Алексей Петрович, и начала читать:
«Я ждал больше месяца, надеясь, что Ну Ну с отцом вот-вот постучатся в мою дверь. Но ничего не происходило. Я вернулся к работе на кафедре. Всё шло своим обычным чередом. За доставленные в институт образцы из Бирмы меня наградили премией. О пропавших напарниках по экспедиции тоже известий никаких не было. Несмотря на разлуку, образ Ну Ну не переставал терзать моё сердце. Супруга моя словно почувствовала это, всячески допытывалась, не разлюбил ли я её и не замыслил ли какую-нибудь пакость. Я чувствовал себя виноватым. Я любил её. Я любил нашего сына. А четыре месяца спустя, узнав, что у нас будет ещё один ребёнок, искренне был этому рад. Но то была совсем другая любовь – привычная, земная, уютная, не требующая никакого надрыва. Чувства мои к Ну Ну я видел иными. Она звучала в моей душе, как отголосок чего-то небесного, равного самому настоящему чуду. Но тревога за её судьбу становилась с каждым днём всё сильнее. Я начал читать газеты, надеясь найти там новости о последних событиях в далёкой Бирме. И однажды такая новость попалась мне на глаза: одной из враждебных и правительству, и коммунистам группировок были захвачены в плен и позже казнены отец и дочь из знатного бирманского рода, за головы которых ранее назначили большое вознаграждение. В новости не упомянули ни их имён, ни конкретных титулов. Но мне всё стало понятно.
Я уехал с чемоданом на свою старенькую дачу, сказав жене, что отправляюсь в командировку, и целую неделю проливал там горькие слёзы, вспоминая о своей погибшей в муках принцессе. И всё же я мог ошибаться. Новость могла оказаться совсем о другой семье, не имеющей никакого отношения к Ну Ну. Слабая, конечно, отговорка для того, чтобы продолжать верить. Однако это затаилось в моём сердце не гаснущим угольком.
Я достал из потайного отделения драгоценности Ну Ну, не зная, что теперь с ними делать. Документы можно было хранить и дома, но объяснить наличие этих сокровищ никаким образом невозможно. Я вертел их в руках и так и сяк, вспоминая принцессу и её танец в отблесках быстрого тропического заката. Память об этом нужно было спрятать в самой глубине своего сердца, а кольца и браслеты закопать в лесу, чтобы больше не таскать с собой в чемодане. И я схоронил их в надёжном месте.
Милая Лиза, эта глава написана мной исключительно для тебя. Только ты знаешь её содержание, если смогла, как я тебя и просил, дочитать до конца мою книгу. И ещё знает художник, потому что ему пришлось рисовать карту с точными координатами моего тайника. Ты, конечно, можешь мне не поверить и посчитать, что я под конец совершенно сошёл с ума. И всё же я надеюсь на твою интуицию, на твоё женское начало. На фотографии, которую я прилагаю, моя Ну Ну. Представляю, как ты удивилась, увидев её впервые. Понимаешь теперь, почему я так к тебе привязался? Вы с ней почти близнецы. Как только я увидел тебя в больнице, то будто воскрес. Память, до этого уже превратившаяся в решето, обрела прежнюю цельность. Всё ожило внутри меня – каждая деталь, каждая минута испытанного мной когда-то восторга. К счастью, ты оказалась, ко всему прочему, очень хорошим человеком. А это такая редкость – сочетание совести и красоты в нашем мире. Только не говори ни слова моим детям. Держись от них подальше. Они догадываются о существовании клада. В бреду я, видимо, часто о нём говорил, и они заподозрили, что это может быть правдой. Хоть и неправильно так говорить о своих детях, но они, к несчастью, выросли нехорошими людьми. Возможно, я уделял им слишком мало времени. Я не отрицаю своей вины. Я не могу доверить им самое ценное, что было в моей жизни. Бедная моя жена, наверное, проклинает меня на том свете за такие слова. Но слов из песни уже не выкинуть. Говорю как есть. Не браслеты, и не колечки я называю здесь самым ценным. Надеюсь, ты понимаешь, что я имею в виду. Но если любовь мою я могу унести с собой, то драгоценности пусть останутся здесь, на земле, но только в добрых руках достойного человека. Я завещаю их тебе, моя дорогая. Ты одна можешь справиться с этой ролью. Так уж решила судьба.
Съезди ко мне на дачу по адресу, разыщи по карте то место – и сама увидишь. Только будь осторожна. Если что-то в последний момент пойдёт не так… Впрочем… Это вряд ли, если ты будешь благоразумна. Сам клад закопан под живописной такой корягой. Её нельзя не заметить. Она ещё там, я проверял перед тем, как окончательно лишиться рассудка. У неё есть толстый острый сучок. Ни в коем случае не трогай его, не хватайся сильно рукой. Это опасно. Небольшая инженерная хитрость на случай непредвиденных обстоятельств.
На этом я, пожалуй, и закончу свои истории. Будь счастлива, Лиза, и хоть иногда добрым словом вспоминай старика. Мне же настало время отправляться к моей Ну Ну. Или… совсем превратиться в овощ. В любом случае мне придётся сказать прощай».
***
Лиза два дня ещё приходила в себя, то плача, то снова принимаясь читать воспоминания Алексея Петровича. На третий день она, наконец, взяла себя в руки. Прежде всего сменила замок на двери. Потом сходила в магазин, где купила садовую лопату и компас. Соседку так и не стала ни о чём спрашивать, хотя встретилась с ней у подъезда, возвращаясь с покупками, и проболтала минут десять ни о чём. Пришлось соврать насчёт лопаты, сказав, что собралась к родителям на дачу.
На пригородной электричке Лиза добралась до Подлесного. В резиновых сапогах, голубом дождевике и с рюкзаком за плечами она почти ничем не отличалась от других дачников, которые косяком повалили на свои освободившиеся из-под снега участки. Весна выдалась ранней. Солнышко припекало, лишь время от времени заслоняемое редкими тучами, которые непременно проливались мелким дождём на землю. Длинноносые грачи деловито копались в полях, изображая из себя агрономов; последние снегири и синички уже перекочевали за городские кварталы, готовясь на всё лето вернуться в лес, утратив яркое зимнее оперение и затерявшись в листве деревьев. Чавкала грязь под ногами, слышно было, как шипит тающий на обочинах снег. Ну разве можно было не улыбаться, наблюдая всё это? И Лиза улыбалась, хотя мысли её продолжали блуждать вокруг нерадостных последних событий. Неужели воры искали книгу Алексея Петровича? Эта мысль пришла ей в голову только сегодня утром, когда слесарь в очках, стянутых на затылке резинкой, внимательно разглядывал её старый замок.
– Вскрыли, говорите?
– Вскрыли, – отвечала она.
– Тут работал либо профи, либо тот, у кого был родной ключ, – заключил слесарь.
Родной ключ имелся только у Андрея. Но Лиза видела его на кладбище в тот день, когда вторглись в её квартиру. Брат с сестрой тоже там были. Алексей Петрович писал, что дети догадывались о существовании клада, да она и сама слышала, как те ругались с отцом по поводу каких-то документов. Искали карту? Она же, дура, сама рассказала Андрею о книге. Неужели… Да нет. Теоретически он, конечно, мог на машине быстренько сгонять до Воронежа, пока она в это время тряслась в поезде. Он же наверняка в курсе всех дел, поскольку сожительствовал с дочерью Алексея Петровича. Но это всё конспирология какая-то. Это она накручивает себя, потому что не в состоянии найти никаких простых объяснений. Нужно искать самые очевидные связи, но ничего более очевидного она придумать не могла.
В таких чувствах и мыслях от вокзала до дачи Алексея Петровича Лиза добиралась почти час. В этой области дачного посёлка дома? стояли по большей части заброшенные. Это было понятно по их худым крышам, по выбитым стёклам в окнах и по наклонившимся до самой земли заборам. Домик Алексея Петровича на их фоне смотрелся довольно прилично.
Лиза достала компас и сверилась с картой. Идти следовало в сторону леса, начинавшегося метрах в ста от дома. Здесь земля, не раздолбаная машинами, делалась твёрже, так что идти стало полегче. Ещё метров на двести пришлось углубиться в лес. Наконец нужный пункт назначения открылся перед глазами. Это была совсем небольшая полянка, поросшая низкорослым кустарником, усыпанным капельками воды, и с огромным муравейником в человеческий рост, облепившим собой ствол толстенного дуба. Недалеко от дуба Лиза увидела ту самую корягу, которую художник нарисовал отдельно. Копать нужно было прямо возле неё.
Лизе показалось, будто что-то хрустнуло недалеко за её спиной. Она обернулась и прислушалась. Тихо. Только тоненько журчал где-то ручей. Девушка скинула со спины рюкзак, привела складную лопату в рабочее состояние и начала копать. Сердце её возбуждённо колотилось в груди. Копалось легко. Всё-таки чернозём. Её родители всегда вилами выкапывали в сентябре картошку на своём участке.
Лиза углубилась уже на метр, когда лезвие лопаты упёрлось во что-то твёрдое. Она отбросила инструмент и стала расчищать яму руками. Всё же Алексей Петрович не фантазировал, и клад действительно существовал! Это была шкатулка. Деревянная, обёрнутая в тряпку и полиэтиленовую плёнку. Когда Лиза её открыла, то на секунду блики от отражённого бриллиантами солнца ослепили её. Да. Это было именно то, о чём и рассказывал старик: браслеты, кольца, ожерелье, серьги и золотые цепочки. Наверное, это стоило бы немало денег, учитывая не только камни и драгоценный металл, но и саму историю украшений. Разумеется, Лиза ни минуты не думала о том, чтобы всё это продать. Она и себе всё это оставлять не хотела, хотя Алексей Петрович прямым текстом завещал драгоценности ей. Лиза уже думала о том, как передать сокровища их настоящим наследникам, которые наверняка остались где-то там, в Бирме.
Девушка продолжала стоять в яме, разглядывая разноцветные камни и не решаясь дотронуться до них рукой, когда над головой её вдруг раздался голос:
– Так, так. А вот и наша принцесса. Ну здравствуй. Давно не виделись.
Лиза вздрогнула и посмотрела вверх. С другой стороны коряги показалась половина мужской фигуры. Это был Андрей!
– Ты? – только и вырвалось у неё.
– Не ожидала?
– А я ведь думала, что только ты мог вломиться ко мне в квартиру. Просто верить самой себе не хотела.
– Вот и умница. Всё правильно сделала. А теперь, малыш, передай мне, пожалуйста, коробочку, и я уйду так же тихо, как и пришёл.
– Да хрен вот тебе, а не коробочка, – удивляясь собственной смелости, громко сказала Лиза.
Её мысли заработали в голове со скоростью света.
– Ох, какие мы страшные, – усмехнулся Андрей, и в руке его показался пистолет. – Я не буду считать до трёх. Это, малыш, не кино. Если я закопаю тебя в этой яме, ведь никто не станет искать. Друзей-то у тебя нет. Да и не знает никто, куда ты отправилась этим утром. Не дури. Я нажму на курок.
Слёзы невольно брызнули из глаз Лизы. Неужели всё закончится именно так? Неужели все смыслы, которыми были исполнены чувства Алексея Петровича, и все надежды его, возложенные на Лизу, – всё канет теперь в лету? Вот так вот банально, под дулом пистолета и под взглядом какого-то безвестного негодяя? Но что она могла сделать? Если он оставит её в живых, то будет ли шанс как-то повернуть всё в правильном направлении? Вряд ли. По закону она никакого отношения не имела к Алексею Петровичу и не могла ни на что претендовать в случае судебных разбирательств. Более того, дело могло вообще обернуться против неё, поскольку она была лечащим врачом Алексея Петровича, имела мотив и возможность свести его в могилу из корыстных побуждений. Теперь эта безумная семейка распродаст драгоценности вместе с архивными документами какому-нибудь барыге. Денег хватит ещё на один дом, ещё на один автомобиль и даже, может быть, на безбедное существование до конца их жалких жизней. Боже! Как это всё несправедливо, дико и омерзительно.
Лиза вытерла слёзы, размазывая по щекам грязь с мокрых перчаток, и, ухватившись одной рукой за сук, торчавший из коряги, другой поставила шкатулку перед Андреем. Сук под тяжестью её тела слегка сдвинулся с места. И она вспомнила про то, что Алексей Петрович писал в книге про этот сук. Он просил ни в коем случае не трогать его. А что если… Чего она теряет теперь? Если нажать на него сильнее, то что-то непременно произойдёт. Теперь-то ни в одном из слов Алексея Петровича Лиза не сомневалась. Будь что будет. И она всем телом повисла на суку. Тот сработал как рычаг. Со скрипом повернувшись вниз на девяноста градусов, он остановился. Из-за коряги послышался шум поднявшейся в воздух прошлогодней листвы, и тело Андрея взмыло вверх, опутанное сетью из толстых верёвок. Это была ловушка. И просто повезло, что она оказалась как раз там, где до этого стоял мужчина. Андрей, пойманный, словно рыба, и перепутанный верёвками, беспорядочно стал палить из пистолета в сторону Лизы. Она схватила шкатулку и присела в яме, спрятав голову за стволом коряги. Лиза ожидала, что вокруг неё начнут разлетаться от пуль щепки. Но выстрелы ничему не причинили вреда.
Лиза выглянула из-за укрытия. Скорчив лицо от бессильной злобы, на неё молча смотрел из ловушки Андрей. И Лиза не смогла сдержать смех, хотя коленки её дрожали. Мужчина неуклюже барахтался в сетчатом мешке, словно кот в авоське. Он пытался освободить запутавшуюся в одной из ячеек ногу.
– Да у тебя, я смотрю, и пистолетик-то даже не настоящий, – сказала сквозь смех девушка.
– Всё равно ж я тебя достану, – проскрипел Андрей. – Лучше освободи меня, и мы сделаем так, как я тебе предлагал.
– Да ты себя сначала достань, придурок. – Лиза вылезла из ямы, убрала шкатулку в рюкзак и сложила лопату.
– Куда ты? – жалобно простонал мужчина.
– На кудыкину го?ру.
– Это тебе, Лиза, не шутки, – снова стал угрожать Андрей. – Ты же понимаешь, с какими людьми связалась. Так просто мы это дело всё равно не оставим.
– А кто это «мы»? Я так понимаю, что о твоём вояже за картой брат с сестрой даже не догадываются. В одно рыло хотел это дело обстряпать? Так ведь, Андрюша?
– Какая разница? – не унимался Андрей. – Я не жадный. Поделюсь с ними. Тут на всех камушков хватит. Ну хочешь, я и тебе колечко подарю?
– Засунь его сам знаешь куда, если, конечно, в ближайшие пару дней тебя здесь дачники обнаружат. Я теперь всего тебя насквозь вижу, Андрей. Словно кино смотрю. Дешёвенький такой триллер. Хочешь расскажу, как всё было на самом деле?
– Да пошла ты.
– А я расскажу. До электрички ещё три часа. И вот слушай… Думаю, познакомился ты с Алексеем Петровичем случайно. Так уж звёзды сошлись. Не удивлюсь, если даже в то время, когда мы с тобой вместе жили. Истории он свои об экспедициях рассказывал, но никто из слушающих, кроме тебя, не воспринимал их всерьёз. А ты жилу почувствовал. Золотоносную. Втёрся в доверие. С семьёй его познакомился. Он по доброте душевной о принцессе своей тебе рассказал, фотку её даже продемонстрировал и слегка так намекнул на существование некой шкатулки, закопанной где-то в лесу, которую следовало бы вернуть законным владельцам, если таковые отыщутся. Но ты же нетерпеливый. Думаю, что чрезмерно поднажал на старика с расспросами о кладе. И тот вовремя сообразил, кто ты на самом деле и какого рожна ты путаешься с его дочкой. Увидел душу твою гнилую и замолчал. А тут и болезнь поспела. Память начал Алексей Петрович терять. Действовать нужно было теперь быстро. Ты правильно сообразил, что, увидев меня, как две капли воды похожую на его принцессу, он проникнется ко мне чувством. Уговорил подругу свою и её брата поместить отца в психушку, в моё отделение. Может, если бы не ты, они вообще оставили бы старика дома под присмотром сиделки. Может, и не такие уж они сволочи, как ты. План твой сработал. Это ты понял, когда случайно встретил меня на похоронах. По твоим расчётам, встретиться мы должны были чуть позже, чтобы ты смог разузнать всё о моих разговорах с Алексеем Петровичем. Но вышло даже лучше. Я сама всё тебе выложила за пять минут. Ты тут же бросился ко мне домой, перерыл все ящики и полки. Но не думал, что воспоминания старика выглядят, как самая настоящая книга. Не обратил на книги внимания. Оставалось только следить за мной и ждать, когда я сюда приеду. Ведь так всё было, Андрюш? Я права?
– Сука ты, Лиза, – вполголоса произнёс Андрей. – Надо было молча тебя грохнуть.
– Да кишка у тебя тонка. – Лиза явно была в ударе, уже не вдумываясь в собственные слова. – Надеюсь, как-нибудь выберешься без моей помощи? А то мне пора.
Лиза закинула за спину рюкзак и двинулась прочь. Но на краю полянки вдруг остановилась, задумалась и снова обратилась к Андрею:
– Я вот во всей этой истории только одного понять не могу… Зачем тебе понадобились мои трусы?
27 октября 2022 г.
Беглецы
История эта произошла в начале девяностых годов прошлого века, когда ещё не водилось сотовых телефонов и однокомнатную квартиру в провинциальном городке можно было обменять на четыре компьютера IBM, которые сейчас и бесплатно-то никому не нужны. Скажем, в некоем городе N. жила-была семья, не успевшая обзавестись потомством, но, как и многие другие, не сумевшая уберечь себя ни от невзгод, ни от соблазнов новой морали. Невзгоды выпали на долю супруга, которого звали, предположим, Олег, а соблазны свили гнёздышко в сердце его жены, Марины (впрочем, могло быть и наоборот). Хотя, конечно, назвать невзгодами то, что случилось с Олегом, было бы чересчур мягко. На самом деле для него это был приговор. Смертельный приговор. У Олега эта сцена, когда они с Мариной, взявшись за руки, сидели в кабинете врача, отпечаталась в памяти чётко, как голубая заставка студии «Carolco», с которой начинались тогда почти все голливудские фильмы, включая «Рэмбо» и «Терминатора». Каждый его день стартовал теперь именно с этого кадра – врач совершенно обыденно, как делал это, наверное, уже сотню раз до них, объявил: «Рак поджелудочной. Четвёртая стадия. Неоперабельная. Метастазы в кишечнике и в лёгких». По научной классификации – TNM-стадирование. Это врач добавил чуть позже, наверное, чтобы у пациента не возникло сомнений в его вердикте. На стандартный в таких случаях вопрос «сколько мне осталось» последовал стандартный ответ «это зависит от многих факторов, сейчас трудно делать прогноз». И опять через паузу, предполагая, что пациент просто так не отстанет, доктор уточнил: «Может быть, три месяца, полгода, год, два… Десять процентов больных с вашим диагнозом живут более пяти лет». В любом случае помощь могла быть только паллиативной, а это значит – строгая диета, химиотерапия и в конце концов хоспис, если будут места. Марина вцепилась в руку Олега так сильно, будто это был её собственный диагноз. И Олег понимал, что, пожалуй, он сделал бы в этот момент так же, окажись на её месте. Жить рядом с умирающим человеком, зная, что ничем не можешь ему помочь… Это немногим лучше, чем умирать самому.
Дома Олег, как мог, успокаивал супругу, гладил по голове, целовал в мокрые от слёз щёки и на все глупые риторические вопросы, типа «чем мы так перед Господом провинились» и «почему это случилось именно с нами», отвечал, что «так вышло» и «кто мы такие, чтобы осуждать Бога». В конце концов, виновны перед Ним все от самого своего рождения хотя бы потому, что едят мясо. Да и случилось это в тот день не только с ними, а ещё с десятью миллионами несчастных во всём мире. Такова ежегодная статистика, на которую до поры никто не обращает внимания.
Потом они купили тоненькую школьную тетрадь в клетку (в ней удобнее было чертить таблицы), и два вечера подряд высчитывали бюджет, необходимый на предполагаемый курс лечения. Марина предложила расчертить таблицу на четыре года (добрая женщина), но Олег всё же уговорил остановиться на восьми месяцах, про себя подумав, что и этого, наверное, лишку – четыре года смотреть на то, как прогрессирует растерянность супруги, было бы выше его сил. Впрочем, на четыре года средств просто и не хватило бы, учитывая то, что никакой финансовой подушки после дефолта у них не осталось, а зарплаты стали задерживать, и просветов в экономической ситуации в ближайшее время не намечалось. Олег подумывал, не продать ли старый дом покойного деда, затерянный в глуши брянских лесов, но интуиция подсказывала ему даже не начинать разговор об этом с Мариной. Во-первых, она вообще не знала, что дед умер два года назад, и, во-вторых, что и явилось причиной её неведения, она этого деда невзлюбила с первой же минуты на свадьбе, когда Олег их друг другу представил. Прямо посреди торжества дед постучал ей пальцем по лбу и сказал тихонечко вместо напутствия: «Погубишь ты моего внука. Чёрный огонь за тобой следом». Да и не смог бы Олег этот дом продать. Когда в позапрошлом году он, втайне от Марины, ездил проводить в последний путь деда, то деревня предстала перед ним совсем не той, какой он видел её последний раз в детстве. Почти все дома? были уже заброшены, заборы покосились, а сараи, будто от стыда за своих хозяев, вросли в землю. Умирала деревня. Даже на кладбище пришли только три человека – сам Олег, дед Прошка, всю свою жизнь проработавший трактористом в давно разорившемся колхозе «Луч», и какой-то пьянчужка, которого Олег не узнал. Как позже выяснилось на поминках (тоже на трёх человек), этим пьяницей оказался никто иной, как бывший директор местного клуба, много лет пытавшийся отстоять свой культурный центр ради будущего, так сказать, возрождения, но в конце концов спившийся под натиском сначала барыг, устроивших в клубе показ порнофильмов и дешёвых боевиков, а потом исторического процесса, в котором ме?ста для деревни под странным названием Чу?тки не было. Кто-то, видимо, из молодых и азартных, в спешке покидавших деревню, закрасил на указателе букву «т» и вместо неё написал «ди» – и получилось Чудики. Таковыми эта троица на поминках и выглядела – все это понимали, и никто о несправедливости нового топонима не спорил.
Однако планы планами, а в реальности всё пошло совершенно не по намеченному сценарию. Траты оказались поначалу не такими уж и большими. За исключением взяток, которые приходилось давать врачам, раскошелиться пришлось только на лекарства (половина которых вообще оказалась бесплатной), на пароварку, на заранее подготовленную стопку впитывающих пелёнок, на ведро с сидушкой для тех сумрачных времён, когда Олег не сможет уже сам дойти до туалета. Всё это выглядело печально, как покупка мыла в парфюмерном отделе для смазывания петли, медленно затягивающейся на шее Олега. Совсем скоро они с женой вычеркнули все эти пункты из своего списка, запрятали ведро с пелёнками подальше от глаз и по вечерам просто играли в шашки, ни о чём особо не говоря. Разве что о новых фильмах, которые выходили в нелегальный прокат на кассетах, и лишь однажды о книге, которую вдруг взялась прочитать Марина.
– А ты читал когда-нибудь Солженицына? – спросила она однажды.
– «Архипелаг ГУЛаг». В институте пришлось, – ответил Олег.
– А «Раковый корпус»? – воодушевилась отчего-то жена.
– Нет. Ру?ки так и не дошли.
– А зря. Я сейчас читаю.
– Нашла время, – удивился Олег.
– Ну, это только название страшное. А так-то там про любовь. И это… Ты знаешь, что Солженицын тоже болел раком?
– Знаю.
– А то, что он самоизлечился?
– Думаю, не совсем так. Я в курсе, о чём роман. Ты прочитала там про некий иссык-кульский корень? Ну это же только такой ход для сюжета. Сам Солженицын лечился от семеномы вполне традиционно, в больнице.
– Но бывают же случаи самоизлечения? – не унималась Марина.
– Надо полагать, да, – спокойно согласился Олег и «съел» сразу три чёрные шашки. – Один человек на десять миллионов больных. И не с четвёртой стадией, Марина.
– Ну, я это так, – смутилась супруга, поняв, что и эту партию, уже пятую, она опять проиграла. – Надежда всё равно есть.
– Конечно, Мариш. Куда без неё? На том и весь свет стоит.
– Ох, Олежка, – вздохнула жена. – Ты не против, если я к Ольге сейчас съезжу? Скучать без меня не будешь?
– Поезжай, само собой. Чего ты спрашиваешь? Я кино посмотрю. Потом с Волчком погуляю. Всё нормально.
Волчком звали их пса, тёмненького, с серебристым отливом, беспородного, хоть и очень смышлёного. Он жил с ними уже пять лет. Как только Олег произнёс его имя, тот сразу навострил уши и завилял хвостом.
Вот с этих самых поездок к Ольге и начался Маришкин соблазн. Сначала она ездила к ней раз в неделю, потом раз в три дня, а по прошествии двух месяцев с момента приговора уже через день. Олег понимал, что бо?льшая часть поездок с Ольгой никак не связана, но проверить это хотя бы звонком по телефону не решался. Что ему было теперь беспокоиться о крепости семейных уз, если он одной ногой заступил уже за границу жизни? Но осознавать это, даже гипотетически, было всё равно больно.
Он смотрел «Налево от лифта» с Пьером Ришаром, а слёзы сами собой скатывались по щекам на подушку. И совсем не от смеха, а от какой-то внутренней пробки, которая не позволяла им утекать в самую глубину сердца. Это были не грусть, не обида, не сожаление, а полная душевная расхлябанность, делавшая его сознание ватным. Он мог хорошо играть в шашки, складывать в уме пятизначные цифры, читать наизусть стихи, которые, казалось, давно забыл, но просто думать о жизни, о Марине, о самом себе и о том, к чему всё движется, было невмоготу.
Выплакав всю лишнюю влагу, Олег умылся, рассматривая в зеркале своё осунувшееся, желтоватое лицо, кликнул Волчка и вышел с ним во двор для вечерней прогулки.
Июньское небо рдело на западе золотисто-красным закатом; матовым серебром облаков подёрнулась тающая синева; первые звёзды уже пульсировали сквозь толщу вселенной. И никому-то в этой галактике не было дела ни до Олега, ни до Марины, ни до подозревающего что-то неладное Волчка. Всё шло своим чередом.
***
Через три месяца они уже не играли в шашки и не смотрели вместе кино. Марина ходила хмурая и задумчивая, словно хотела что-то сказать Олегу, но не решалась. «Раковый корпус» так и не дочитала. Вместо него стала штудировать модные журналы и пробовать разные диеты, внушив себе, что слишком уж за последнее время растолстела. Пароварка пришлась кстати, а меню стало разнообразнее. Тошнота, к которой Олег начал уже привыкать, отступила, лишь изредка давая о себе знать. Дома Ольга бывала теперь меньше, чем в предполагаемых гостях у их общей подруги, в парикмахерских и в маникюрных салонах. Бо?льшая часть бюджета стала уходить на эти походы да ещё на экзотические продукты в виде чудодейственных чаёв и пищевых добавок. Правда, Марине удалось-таки выбить для Олега первую группу инвалидности, что упрощало покупку некоторых лекарств и экономило деньги.
Пользуясь временным улучшением самочувствия, Олег стал выезжать на своём стареньком «Москвиче» за город вместе с Волчком, а по пути туда и обратно удавалось даже иногда таксовать. Этот свой заработок он складывал в бардачок, стараясь особо не тратить, и Марине об этом не говорил ни слова. В лесу было хорошо. Пели птички, толстые ёжики выползали из травы на прогретые солнцем тропки. Жаль, что не доживёт, наверное, до сентября, думал Олег, а там бы и гриб пошёл… Волчку в лесу нравилось даже больше, чем Олегу. Раньше его на природу почему-то не брали, оставляли в квартире, когда удавалось осенью выбраться на тихую охоту. Всё тут псу казалось диковинным и необыкновенным. Он полной грудью вдыхал новые запахи, вслушивался в каждый шорох и в каждую соловьиную трель. И как бы даже улыбался, глядя с прищуром на Олега и кивая вбок головой, словно говорил: «Смотри, дружище, ты это видишь? Уму непостижимо. А слышишь? Вот там, за той елью». И Олег будто понимал его и разделял с ним радость открытий. Пожалуй, за последнее время они с Волчком сблизились даже больше, чем когда-то с женой. И Олег забывал о своей болезни, шёл уверенно, смотрел зорко и уже не чувствовал боли, которая, как казалось с утра, никогда больше не отпустит его спину.
И только дома боль всё-таки возвращалась. И не уходила до полуночи, пока Олег не сдавался и не принимал капсулу трамадола.
Как-то так получилось, что с Мариной они теперь спали в разных комнатах. Что именно стало тому причиной, Олег не мог определить точно. Само собой вышло. С супружескими обязанностями, как казалось Олегу, он пока ещё вполне справлялся, пусть и не с той охотой, как раньше, но всё же. Не в этом крылась причина. В чём-то другом, напрямую к нему не относящемся. Сначала Марина допоздна читала и якобы не хотела его тревожить, потом подолгу болтала с кем-то по телефону на кухне, плотно закрыв все двери, чтобы шум её голоса не мешал уснуть. Олег слышал только унылое «бу-бу-бу» и думал, что лучше бы Марина говорила прямо у него над ухом. Это не раздражало его, нет. Это приводило именно в уныние, нюансы которого точнее сформулировать он не мог.
Однажды вечером, когда заморосил мелкий противный дождь и лесную прогулку с Волчком пришлось отменить, Олег всё же решился позвонить Ольге. Он знал её хорошо. Раньше все они – и Олег, и Марина, и Ольга, и её муж Антон, с которым они развелись, – тусили в одной компании. Даже вспыхнула между ними однажды страсть, в которую вмешалась Марина и бесцеремонно увела у подруги Олега. Но много воды утекло с тех пор, и общение свелось на нет.
– Да, – трубку взяла Ольга.
– Оль, привет, это Олег. Если ещё помнишь.
– Олежка-а, – радостно протянула Ольга. – Сто лет не слышались. Привет, привет. Как ты там… – она осеклась и замолчала.
– Да уж, – усмехнулся Олег, – давай обойдёмся без любезностей. Думаю, сама всё понимаешь. Я с вопросом к тебе звоню. Давно собирался.
– Угу.
– Марина сейчас у тебя?
– Нет, Олежек. Была, но… Слушай. Я всё боялась, что ты позвонишь, чтобы это спросить. Но ты всё никак не звонил. И я как-то расслабилась. А теперь… Никак сообразить не могу… В общем, нет у меня её.
– Понятно, – сказал Олег. – Я так примерно и представлял. Так что ты не переживай. Всё норм.
– Олежек, бедненький, – было слышно, что Ольга плачет.
– Не надо, Оль. Ну ты чего? Знаешь, сколько таких бедненьких на свете? На всех слёз не хватит. Я же говорю, нормально всё.
– Я не понимаю, – всхлипывая, сказала Ольга, – как она так может сейчас поступать. Только ты уж, пожалуйста, не говори, что я не сдержала своего слова. Обещала ей ни-ни. Но не могу я, Олежек. Марина уже полмесяца как ко мне не заходила. С доктором она со своим. Вот.
– С доктором?
– Да. Он и группу помог ей для тебя выбить. Плакала она, переживала сильно. Боялась, что повесишься ты или сделаешь что-нибудь с собой. И доктор этот как раз подвернулся, мозги ей промыл. И вот… Она уже и место тебе в хосписе присмотрела. Знаешь, как теперь трудно туда попасть? У меня же брат тоже от рака умер. Знаю я изнутри, каково всё это переживать. Потому и не могу молчать. Будто преступление какое совершаю. Прости, Олежек. Ну, зря я, может быть, и сказала. Дура я, сам знаешь. Слабохарактерная.
И Ольга разрыдалась уже по полной, так что стало понятно, что никакого дальнейшего разговора у них не получится. Олег подождал ещё с минуту и нажал пальцем на рычаг телефонного аппарата.
***
Олег видел, как мучается Марина, словно это не он, а она была неизлечимо больна. Один раз она даже не уехала никуда из дома, поговорив перед этим на повышенных тонах с кем-то по телефону. Да чего уж гадать? Не с «кем-то», а наверняка со своим доктором. Ходила кругами вокруг Олега, пока не предложила наконец отправиться в лес на прогулку вместе с ним. Олег понимал, что ею двигал вполне искренний мотив, хотя больше и похожий на жест отчаяния. Он тоже воодушевился, воспылал каким-то благородным порывом и с радостью согласился.
В лесу они всю дорогу молчали. Рассеянно улыбались, собирали по берегу реки землянику. Волчок не отходил от них ни на шаг, понимал, что за молчанием этим таится начало какой-то беды, какого-то поворота и в его жизни тоже. Раз десять Олег открывал рот, чтобы начать разговор с Мариной о докторе. Не затем, чтобы её упрекнуть, а для того, чтобы объяснить, насколько он всё это понимает, и убедить её в том, чтобы она не чувствовала себя виноватой. Они прямо сейчас могли бы расстаться хорошими друзьями, пожелав друг другу удачи. Да, со стороны это, возможно, и выглядело бы каким-то кощунством, но они-то живут внутри своего скомканного мира, им-то всё должно быть понятно. Какая разница, что скажут те, кто снаружи? Ещё не известно, как бы они сами поступили, окажись на их месте. Он хотел уверить её, что не станет вешаться и не пойдёт топиться на пруд. Почему вообще все думают о том, что такое возможно? Человек тем сильнее цепляется за свою жалкую жизнь, чем меньше она оставляет ему шансов на счастье. В критических ситуациях включается некий рептильный мозг, доставшийся людям от далёких-далёких предков, спасавшихся от чудовищ в пещерах. Включается и ставит задачу во что бы то ни стало выжить! Так что пусть она на этот счёт не беспокоится. Обо всём этом он хотел ей сказать – и не мог. Может, и она со своей стороны что-то подобное собиралась ему поведать. Но вечером, когда они, разбитые, ни с чем вернулись из леса, уже никто из них не думал ни о каких словах. Наверное, то была последняя попытка расставить все точки над «и». Но слов не нашлось, как не нашлось в языке тех самых «и», которые нуждались бы в таких точках. И Олег, и Марина как бы окончательно опустошились и поняли для себя каждый что-то своё. Общим в их понимании была только эта вот самая пустота и невозможность что-либо уже изменить. Марина до утра проговорила на кухне по телефону, прерывая монологи своим плачем. Волчок забрался в постель к Олегу и, шурша языком, лизал его в небритую щёку.
Утром Олег обнаружил на кухне записку: «Уехала по делам. Вернусь поздно вечером. Прости, завтрак сготовить не успела». Олег её перевернул, взял карандаш и тоже начеркал: «Марина, не хочу писать длинное письмо. Просто знай, что у меня всё хорошо и меня в ближайшее время не жди. Не переживай. И не ищи меня. Так надо». Потом нацепил на Волчка поводок, дошёл до гаража, завёл машину и поехал прочь из города. В деревню. В дом покойного деда.
Перед выездом из города он заправил полный бак, на деньги из бардачка накупил продуктов и мешок собачьего корма. С каждым километром, который приближал его к цели, настроение становилось лучше. Такое простое решение – а как долго не приходило на ум! Волчок внимательно всматривался в дорогу, словно хорошенько хотел её запомнить.
– Что, волчара? – сказал Олег. – Правильно. Запоминай. Если случится со мной что-то, до дома доберёшься уже сам. Ты же у меня голова. Да, Волчок?
Пёс высунул язык, завилял хвостом и гавкнул. То ли отругал Олега за такую крамольную мысль, то ли дал понять, что действительно сможет найти дорогу обратно.
Через три часа, попетляв по почти заросшим лесным дорогам, беглецы добрались до места. Но Олегу показалось, что ехали они целых полдня.
За два года деревня ещё больше изменилась. Лишь дом деда всё ещё выглядел довольно крепким, несмотря на то, что никто не подтапливал его в зимы. От соседских строений остались одни скелеты и фундаменты. Только ласточки бороздили небо, не желая искать для своих гнёзд другую деревню. И ни единой живой души.
Олег достал из-под проржавевшей насквозь бочки такой же рыжий от коррозии ключ и отпер скрипучую дверь в сени. В лицо ударила густая волна прели и запах гниющих досок. Волчок стоял на крыльце, низко пригнув голову и внюхиваясь. Зайти не решался.
– Пойдём, – подбодрил его Олег. – Это хороший дом. На какое-то время теперь и твой. Не бойся. Пошли.
Пёс сделал несколько неуверенных шагов и зашёл внутрь вслед за Олегом.
Здесь всё было таким же, каким оставил Олег после поминок два года назад. Даже бутылки, тарелки и гранёные стаканы стояли на своих местах. Из городских сталкеров, рыщущих по заброшкам, никто до сюда добраться ещё не успел. Или не посчитал интересным. На стене висел выцветший календарь с чересчур бородатым Санта-Клаусом и надписью «Happy New Year» за 1997-ой год. Дед зачем-то зачёркивал на нём дни, а какие-то обводил кружка?ми. Видимо, это были для него важные даты. На восемнадцатом сентября все отметки обрывались.
Олег сходил на колодец, заменил на нём прохудившееся ведро на относительно новое, набрал воды. Вода была чистой, чуть сладковатой на вкус. Такой она здесь была и раньше, возможно, из-за близкого соседства болот. В доме Олег помыл всю грязную посуду. В большую миску навалил для Волчка корма, в другую налил попить. Волчок только понюхал, но есть не стал. Стрессовало животное от этих неожиданных перемен. Но ничего. Привыкнет. Самому тоже есть не хотелось. Не помешало бы протопить печку. Дня за три вся прель должна выветриться, если всё сделать по уму. Вот тогда и можно будет расслабиться и ещё раз подумать о неясных пока планах. В шкафах нашлось много одежды и постельное бельё. Жутко пахнущее – но это тоже поправимо.
Примерно прикинув объём предстоящих мероприятий по обустройству жизни, Олег решил прогуляться. Дойти хотя бы до деда Прошки. Волчок начал понемногу осваиваться, не отирался уже у ног, а отбегал от хозяина далеко, исследуя местность.
Дом деда Прошки оказался пуст. На двери не было даже замка. Когда Олег зашёл внутрь, то всё сразу же понял – не найдёт он в деревне деда-тракториста. Нет его, как нет и никого, кроме них с Волчком.
До клуба Олег шёл уже с ясным пониманием того, что и спившегося директора тоже не встретит. Грустно всё это. Ушли люди – словно и не было их никогда. Ни весточки, ни жалобной песни, – ничего. Растаяли, как по весне снег, утекли ручьями, оставив по себе лишь обрывки памяти, пожухлые и перепутанные, как картинки из полузабытого сна. Олег тяжело вздохнул.
И вдруг услышал, как впереди, за поворотом дороги, залаял Волчок. Олег ускорил шаг, вышел из-за деревьев и увидел, что на обломках разрушенного клуба копошится, нагнувшись, какой-то человек, не обращая внимания на лающую собаку. Подойдя ещё ближе, он не поверил своим глазам.
– Баба Дуся? – воскликнул он. – Волчок. Тихо. Ко мне.
Пёс умолк и, подбежав к Олегу, уселся у его ног.
Женщина разогнула спину, повернулась и, прищурившись, посмотрела на Олега.
– Явился не запылился, – сказала она громко. – Олег? Ну конечно. А я самая она и есть. Баба Дуся. А ты кого хотел здесь ещё встретить?
Когда-то бабу Дусю все знали в этой деревне. Дом её стоял далеко за окраиной, у самых болот. Ещё мальчишкой Олег с друзьями по вечерам, прячась по кустам и стараясь держаться против ветра, пробирался к её избе, чтобы хоть одним глазком подсмотреть страшное колдовство, которое, как пугали их взрослые, баба Дуся творит перед самым закатом. Им думалось, что в огромном котле она будет варить какое-нибудь животное или даже украденного из соседней деревни младенца. А может, и призовёт покойников с ближайшего погоста, и все вместе они устроят пир под ночным небом. Да пусть будет хотя бы говорящий ворон или сыч, усевшийся к ней на плечо. Это тоже была бы интересная жуть. Но всякий раз появлялся только Пират – грозный лохматый пёс, от которого они врассыпную бросались прочь, позабыв обо всём на свете. Иногда по ночам баба Дуся бродила по деревне не понятно с какой целью. Даже пьяные в хлам мужики, за полночь возвращавшиеся к своим жёнам, трезвели, если она встречалась им на пути. Все боялись бабу Дусю, все считали её ведьмой. Но при этом, случись у кого какая-нибудь хворь, все тут же бежали к ней на болото – за травками, за заговором, за предсказанием ближайшего будущего. Так что бабу Дусю хоть и боялись, но уважали. Дед Олега особенно часто хаживал на болото и, бывало, возвращался оттуда уже под утро. При этом никакая хворь ему не грозила, и в заговорах он не нуждался. Были между ним и этой женщиной какие-то только им понятные отношения, в подробности коих никто не хотел вдаваться. Именно с её лёгкой руки тогда на свадьбе дед и выразил вполне ясно своё отношение к Марине, когда постучал пальцем по её лбу. И получилось, что отчасти он оказался прав. Хотя, разумеется, всё это не более, чем совпадение и суеверная чушь.
Олег подошёл к женщине и слегка её приобнял.
– Как же рад я вас видеть, – искренне сказал он. – А то смотрю, вроде как мы с Волчком тут единственные обитатели на всю округу.
– Хорошая у тебя псина, – посмотрела на собаку баба Дуся. – Умная.
Волчок снова завилял хвостом. Признал незнакомого человека.
– А дед Прошка… – Олег осёкся, не зная, как удобнее сформулировать свой вопрос.
– Нет Прохора. Уже год как нету, – поняла его женщина. – Так что одна я теперь тут осталась. А Кузьмич, директор бывшего клуба, просто пропал, три месяца как о нём ни слуху, ни духу.
– А что же вы на похороны к моему деду не приходили? Вы же, насколько я помню, дружили с ним.
– А ты меня не позвал.
– Так я… Подумал, что… И никто не сказал ничего.
– Да шучу, шучу, – рассмеялась баба Дуся. – Понятное дело, чего ты подумал. А что я на кладбище-то том не видала? Я по-своему деда твоего проводила. Всё чин по чину. Без этих ваших пустых разговоров о том, каким он был хорошим и как теперь будет его не хватать. Видела я тебя с троицей на погосте. Напрашиваться не стала.
– Как же вы теперь тут одна-то со всем хозяйством управляетесь?
– А какое тут у меня хозяйство? Я сама, да хата моя. Но та ещё лет пять простоит, есть не просит. Пират давно уже богу душу отдал. Прожил столько, сколько собаки не живут. А мне-то, старой, много ли теперь надо? Это ты, я смотрю, с хозяйством своим не справился.
Баба Дуся взяла Олега за руку и как-то особенно посмотрела ему в глаза.
– Говорила я твоему деду, – сказала она, – что изведёт внука его жена. Затем и звала я тебя в деревню, чтобы всё исправить. Обещала дедушке, когда смерть пришла его забирать.
– Что исправить? – испуганно произнёс Олег и машинально отдёрнул руку.
– Пламя чёрное погасить, которое нутро твоё разъедает, – пояснила женщина. – Рак. Так, кажется, это у вас называют?
– Кто вам сказал? – вопрос Олега прозвучал глупо.
– С тем, кто сказал, ты, Олег, не знаком. Да и вряд ли захочешь знаться. Ты помнишь, где на болоте мой дом. Когда освоитесь с псиной, когда ум свой в порядок приведёшь, то и заходите вместе ко мне. Погостите денька два. Дело нам долгое предстоит и запутанное, но свет в конце пути брезжит. Думаю, что смогу волю твоего деда Платона напоследок исполнить. Только не затягивай с этим. Увидишь, как туман за окнами стелиться начнёт, так и ступай на болото. Дни мои тоже сочтены. Недолго осталось.
Но туман заклубился только в голове у Олега. Он с трудом находил какие-то смыслы в словах старушки, будто снова вернулся в своё детство, только в этот раз дождался заката и стал свидетелем колдовских чар. Когда же туман рассеялся, то бабы Дуси и след простыл. На него, высунув язык и часто дыша, смотрел Волчок.
– Ты это видел? – словно обращаясь к самому себе, спросил Олег.
Пёс дёрнул слегка головой, будто указывая в сторону болота. Потом повернулся трижды против часовой стрелки и засеменил в сторону дома, изредка останавливаясь и оглядываясь на замершего на месте Олега. Тот тряхнул головой и последовал наконец за ним.
***
Через три дня из комнат и из чулана действительно выветрилась вся прель. Печку Олег протопил дважды, прочистив прежде дымоход при помощи облитой бензином пакли. Искры с треском разлетались по всей округе; Олег даже испугался, как бы не занялся? пожар в каких-то из развалин соседских домов. Но всё обошлось.
Последнее время он почти не ел, побоявшись, что опять станет тошнить от простой пищи. Да и аппетит до сих пор так и не появился. Однако силы брались невесть откуда, и усталым он себя под вечер вовсе не ощущал. Волчок тоже радовался их новому образу жизни. Ему в деревне нравилось; он облазил здесь каждый угол, забрался во все доступные только ему щели, будто искал что-то давно потерянное в этой глуши.
Возвращаясь мыслями к не совсем правдоподобной встрече с бабой Дусей, Олег чувствовал, как с каждым днём возрастает в нём желание сходить на болото и удостовериться в реальном существовании старушки. Могла ли она ему просто привидеться? Кто знает, как проявляется ещё его болезнь на последней стадии своего развития. Боль по ночам, хоть и не так сильно, как в городе, но постоянно давала о себе знать, возвращая к трусливому позыву поехать обратно, всё направив в привычное русло, устье которого уже явственно очертилось на горизонте. Но стоило ей только улечься после дозы трамадола, как Олег начинал ругать себя за малодушие и убеждать, что, уехав в деревню, он поступил единственно верно.
На четвёртое утро расползшийся под окном туман окончательно укрепил его в намерении навестить старую знакомую.
Свистнув Волчка, он вышел на улицу и направился в сторону леса. Дорогу он хорошо помнил. Но в тумане ориентироваться было сложнее, и он часто останавливался, отстраивая свой внутренний компас. Впереди, не видимый глазу, занимался лаем Волчок, как будто подсказывая верное направление. Но пёс никогда раньше в доме у бабы Дуси не был. Откуда бы ему знать, куда двигаться в этой непроглядной мари? Может, гуляя без хозяина, успел разведать дорогу?
Минут через сорок они с псом достигли намеченной цели. Дом бабы Дуси совсем от старости почернел: краска на нём вся облупилась, наличники покривились, и фундамент почти скрылся из вида, так что остался над травой только нижний венец, обитый старым железом.
Олег постучал в треснувшее стекло крайнего к крыльцу окна. Волчок громко залаял. В окне на секунду мелькнула женская голова, и через минуту на пороге показалась баба Дуся, без платка, с растрёпанным ворохом белых, как снег, волос.
– Заходите, – сказала она и снова ушла внутрь.
В этом доме запахи царили совсем другие. Для исследовательского духа Волчка это, надо полагать, был самый настоящий праздник. Для самого же Олега – осуществление давней, уже совсем забытой детской мечты проникнуть в тайну этой странной, пугающей когда-то всю деревню женщины. Здесь пахло травами, которые были развешены и разложены повсюду: в сенях, в комнате над печкой с лежанкой, на подоконниках и на старых газетах возле стен на полу. В красном углу висела странная икона со святым, у которого вместо привычной человеческой головы была пёсья. Это особенно привлекло внимание Олега – не то чтобы напугало, но всё же несколько напрягло. Баба Дуся, повязавшая к этому времени на голову платок, заметила смущение Олега и пояснила:
– Это святой Христофор. Проводник в страну мёртвых. Когда-то помог Христу пройти через врата ада, чтобы тот мог освободить вечных мучеников и дать им шанс на спасение. Никогда не видел?
– Нет.
– Не жалует его нынешняя церковь. И напрасно. Хотя, теперь он и выглядит по-другому, по-человечьи.
Волчок тоже внимательно посмотрел на икону, но вопросов в его глазах не читалось – наверное, он принял этот факт как само собой разумеющийся. Однако интерес его привлёк другой персонаж – чёрный, как смола, ворон, сидевший на жёрдочке в противоположном углу и смешно, просунув лапу под крылом, чесавший себе голову со здоровенным блестящим клювом. Волчок гавкнул. Ворон удивлённо посмотрел на него, вернул лапу в исходное положение и ответил ему точно таким же лаем. Волчок поглядел на Олега – на этот раз вопросы у него, судя по всему, появились.
Баба Дуся усмехнулась.
– Это Смольный, – сказала она. – Ещё Пират научил его лаять. Иногда напоминает мне слова, которые начинаю забывать. Поговорить-то теперь не с кем.
– Понятно, – зачем-то сказал Олег.
А на счёт ворона в детстве они были всё-таки правы.
– А тебе вот чего теперь сделать надо, – резко сменила тему баба Дуся. – Банька у меня за домом. Сама-то я там только тра?вы сушу, давно не топила. Воды мне теперь столько не наносить. А ты уж найди сил, натаскай. Родник справа за кусточком, как выйдешь на тропу, по которой пришёл. Протопи хорошенько да пропарь себя так, чтобы все поры открылись. Жа?ра не жалей. И спешить нам сегодня некуда. Завтра, как проснёшься, на болото пойдём.
– Это зачем? – спросил Олег. – Зачем на болото?
– Травку одну искать будем. Бугун называется.
– Бугун, – громко повторил за хозяйкой Смольный.
Олег вздрогнул. Волчок снова вопросительно на него посмотрел.
– Ступай, – махнула рукой баба Дуся. – А мы тут пока с пёсиком твоим поболтаем. А то видишь сколько у него вопросов. К деду-то на могилку ещё не ходил?
– Нет пока. Домом всё занимался.
– Ну и правильно. Дня через четыре и сходишь. К тому времени ещё один повод появится.
– Какой повод?
– Непосредственный, – задумчиво произнесла баба Дуся и перекрестилась, посмотрев на Христофора.
– Вы меня, баба Дусь, честно говоря, пугаете, – признался Олег. – Прямо как в детстве.
– А ты не пугайся, – посмотрела ему в глаза женщина. – Побереги силы. Всё самое интересное ещё впереди.
«Да уж, – подумал Олег. – Лучше было бы и не начинать эту тему».
Он вышел в сени, взял два ведра и направился на родник.
Туман на улице рассеялся, обнажив всю дикую красоту леса, на западе редеющего и плавно переходящего в просторы топких болот. Небо казалось высоким и насыщенно голубым. День обещал быть погожим.
По крайней мере, Олег больше не сомневался в реальности бабы Дуси. А загадочные её речи он просто списал на её характер. Наверное, всем ведуньям и колдунам так и положено говорить. А банька была бы ему в любом случае кстати. Дедовская-то, в отличие от избы, совсем развалилась и по прямому назначению была непригодна.
Работа спорилась. До родника ходить оказалось недалеко. К полудню Олег раскочегарил обложенный булыжниками камин, нашёл в предбаннике берёзовый веник и с удовольствием отхлестал себя по бокам, чувствуя, как жар проникает в самые глубины его измученного организма. Врачи, конечно, строго запретили ему все процедуры, связанные с излишним теплом, даже на солнце ему подолгу находиться не полагалось. Но заботиться сейчас о таких мелочах показалось ему неуместным. Всё вообще пошло не по правилам в его жизни.
К концу процедуры из предбанника послышался голос бабы Дуси:
– Сильно-то тоже не увлекайся, Олег. Достаточно. Накинь на низ полотенце, но не одевайся. Так и приходи в дом.
Олег сделал, как и велела женщина.
Волчка в дом баба Дуся в этот раз не пустила. За то время, пока Олег парился в бане, она, видимо, и впрямь о чём-то поговорила с псом, потому что теперь тот слушался её так же беспрекословно, как и Олега.
Запахи в доме стали насыщеннее и острее. В печи исходил паром большой чугунок. В основном от него и исходили новые ароматы.
Баба Дуся усадила Олега на табуретку прямо перед печкой, а под ноги ему поставила пластмассовый таз с тёплой, красноватого цвета водой. Размахивая, словно веером, плотным пучком травы, женщина встала за спиной у Олега и левую руку положила ему на темечко.
Успевшее чуть остыть, тело Олега снова стало заполняться теплом. В затылке защекотало, и вскоре эта щекочущая волна добралась до самого живота, разливаясь вширь и выходя уже как бы за пределы его физической оболочки.
Баба Дуся забормотала какие-то слова на непонятном Олегу языке. Он смог разобрать только «лес», «съем» и «ам». Потом в голове зашумело и помутнело, как в радиоприёмнике, потерявшем сигнал. Будто отдельные кадры из его прошлого замелькали перед глазами: вот живая ещё мама, смеющаяся, глядя на что-то через окно; самый первый день у деда в деревне – сколько Олегу тогда было? Четыре? Или пять лет? Тёплые шершавые руки деда, снова мамин смех, и сорока, севшая на подоконник. Вот разбегаются они с мальчишками по лесу в сгущавшейся темноте, и удаль, смешанная со страхом, оседает где-то внутри живота, подгоняя всё быстрей и быстрей. И потом обрывается в ярком всполохе света…
В себя Олег пришёл только утром. Он лежал на печи, накрытый вместо одеяла ворохом трав и сухих лепестков, как ему показалось, подсолнуха. Из окна прямо в глаза светило взошедшее над соснами солнце. Из одежды на нём не оказалось даже полотенца. Период вечерней боли, который купировался исключительно трамадолом, прошёл мимо его сознания. Сейчас он чувствовал лишь лёгкое покалывание внизу спины, какое случается, когда начинает заживать рана.
Он привстал и аккуратно слез с печи. Внизу его уже поджидал Волчок, завихлявший радостно всем своим телом. На лавке лежала одежда. Олег успел в неё облачиться, когда на пороге соседней комнаты появилась со скрещенными на животе руками баба Дуся.
– Ну вот и хорошо, – сказала она. – Выпьешь чаю, и будем собираться в дорогу.
– Кар, – в знак согласия каркнул ворон, в этот раз на своём птичьем языке.
***
Когда они уже стояли на краю болота, Олега снова охватила неуверенность. Картина перед ними предстала весьма устрашающая. Неужели по этой топи вообще куда-то можно идти? Олег хотел было спросить, для чего за этим бугуном нужно брать с собой и его, – но промолчал. На нём была поклажа. Перед походом баба Дуся взвалила ему на спину охапку соломы, не такую уж и тяжёлую, но довольно внушительную по габаритам. Для чего нужна солома на болоте, он тоже спрашивать не стал.
В резиновых сапогах по колено и с длинными палками в руках они двинулись в путь. Волчку было приказано оставаться дома и сторожить кур.
Олег не помнил, когда ел по-нормальному последний раз. И было удивительно, что сил у него от этой непредвиденной голодовки не становится меньше. Горький пахучий отвар, выпитый утром, волшебным образом укрепил Олега.
– И долго идти? – спустя полчаса задал свой первый вопрос Олег.
– А неуж устал? – оглянулась на него идущая впереди баба Дуся.
– Да нет, – пожал плечами Олег. – Я вот всё спросить у вас не решаюсь…
– Спрашивай. А то чего в молчанку-то играть? Всё веселее.
– Хотел узнать, как так получилось, что вы с моим дедом такими друзьями стали?
– Непростая история, – сказала баба Дуся. – Запутанная. А Платон тебе о своём прошлом ничего не рассказывал?
– Нет. Он всё больше молчал. Всё время будто в мысли свои погружён был.
– То-то я смотрю, ты помолчать тоже любишь. Есть в кого, – заметила баба Дуся.
– Я в беседах с дедом любопытством не отличался. Он любил меня. Я любил его. И этого нам вполне хватало.
– В лесах наших возле Чутков, – начала женщина, осторожно нащупывая шестом известный только ей брод, – партизанили мужики во время войны. Тогда ещё мать моя жива была, а сама-то я – пигалица, шестнадцать годков едва стукнуло. Платон на четыре года меня был постарше. И жил не в нашей деревне, а в соседней, за десять вёрст отсюда, на другой стороне болота. Теперь уж от той деревни и следа не осталось. Когда немцы туда зашли, то Платон в лес подался, чтобы к партизанам прибиться. Связные тогда перестали отчего-то челночить. Но то ли духи лесные его попутали, то ли сам он маху дал, но заблудился и плутал по лесам да болотам недели две, пока совсем из сил не стал выбиваться. А год был сорок четвёртый. Осень уж началась. Немцы-то к тому времени вовсю отступали, а тут застряли какие-то части – оборванные, голодные, злые. Тоже, поди, домой хотелось. То ли задание особое у них было, то ли командиры их бросили – поди теперь разбери. Лютовали сильно. Добрались и до наших Чутков. Партизан искали. В наш с мамой дом нагрянули. Схватили меня – веди, говорят, где тут у вас отряд прячется. А мне-то, девчонке, почём знать? С чего они решили, что я их проведу – это загадка. Я-то болот тогда почти совсем и не знала. Мать только по окраинкам водила меня, и в одно особое место только однажды. А та смотрит на меня и как бы согласие даёт – иди, мол, сама знаешь куда. Вот в это особенное место я тайной тропой фрицев и повела. А они недоверчивые, про Сусанина-то, видать, хорошо знали. Зыркают на меня всю дорогу. Только и слышу – «шнеля, шнеля», «капут». Сама трясусь вся, а дело делаю. К ночи добрались до нужного пятачка. По пути хворосту набрали, костёр развели, который больше дымил, чем грел – боялись, что партизаны заметят и атакуют ночью. Ну… В общем, сам скоро поймёшь, что с дымом в том месте шутить не сто?ит. Разомлели фрицы. Бугун своё дело знает. А я-то уж к тому привычная. Палку в руки – и назад к мамке. Под утро и наткнулась на Платона. Тот совсем без сил посреди болот будто дерево стоял. И как забрёл туда, сам не помнил. Вывела я его в нашу деревню. Соседнюю-то немцы сожгли. Так он у нас и остался. До поры до времени.
– А немцы-то в болотах что? – поинтересовался Олег.
– А чего за них переживать? Хотя, конечно, тоже не все по своей воле пришли. Как и задумано было, сгинули ко всем чертям. Без опытного проводника назад оттуда пути нет.
– Дед никогда об этом не рассказывал.
– Да не сильно сперва приняли-то его наши, – продолжила баба Дуся. – Партизаны-то из лесов тоже так и не вернулись в деревню. Для болот-то что немец, что поляк, что русский, – все на одно лицо. Может, деревенские думали, что Платон как-то к тому причастен. Но не при делах он был. Сам едва выжил. Вот так мы с ним и сдружились. Полагаю, совестно ему было, что с фрицами повоевать так и не довелось. В деревне-то у себя он самый рукастый был, так в колхозе ещё в сорок втором ему бронь председатель выбил. Хоть и артачился Платон, но против председателя не пошёл, потому как сам понимал, что без него с оставшейся техникой лучше никто не справится. Мужики-то, что с войны живыми вернулись, с подозрением к таким, как Платон, относились. Своей фронтовой мерой мерили. Это уж спустя много лет нравы смягчились. Да Платон особо-то в друзья ни к кому и не просился. Гордый был. В город одно время подался, бабу себе нашёл, ребёночка даже успел заделать – мамку твою. А потом расстроилось у них что-то, разошлись они, и он обратно в Чутки вернулся. Но отношений ни с супругой бывшей, ни с дочкой не прерывал. Доброе у него сердце было и справедливое. Ну вот, пришли мы на место.
Они выбрались на небольшой пригорок, верхняя часть которого оказалась ровной и совершенно плоской. Подковой с трёх сторон его опоясывал невысокий кустарник, весь усыпанный шапками белых соцветий. От них шёл терпкий, чуть сладковатый запах, похожий на аромат перебродившего вина.
– Это и есть бугун? – спросил Олег.
– Он самый, – кивнула головой женщина. – Расстилай возле него солому.
Вдвоём они полукругом распределили по земле всю охапку, и баба Дуся её подожгла. Клубы густого дыма стали застилать горизонт. Запах тлеющего бугуна сделался ещё острее и гуще. В голове у Олега слегка помутнело.
– А теперь гляди в оба, – сказала баба Дуся. – За дымом ищи.
– Что искать?
– Как только заметишь две красные точки, то не упускай их из виду. И не бойся. Смотри на них. Они станут приближаться, а ты стой и не двигайся с места.
– Что за точки?
– Змей болотный на запах должен явиться.
– Змей?! – воскликнул Олег. – Какой ещё змей?
– Сам увидишь, – схватив его сзади за плечи, сказала женщина. – Я рядом буду, не бойся. Внимательно смотри. Главное, не отводи глаз.
– Ну ладно, – согласился Олег.
Но голос его прозвучал как-то со стороны, словно говорил вовсе не он, а кто-то у него сбоку. Стена дыма, заслонившая уже солнце, задрожала и стала закручиваться в спирали, и в этих быстро завивающихся спиралях вспыхнули две яркие красные точки. Они стремительно приближались, меняя своё расположение слева направо и сверху вниз. Олег смотрел на них не моргая. И когда огоньки оказались уже совсем рядом, то он увидел и самого? Змея. Это были его глаза. А само существо предстало перед ним всей громадой своего исполинского тела – зеленовато-коричневое, со светящимися чешуйками вдоль плоской рогатой головы. Змей навис над ним и затем в одно неуловимое мгновенье кольцами охватил Олега поперёк тела. Он завивался вокруг него, то уменьшаясь, то увеличиваясь в размерах, и всё сильнее сжимал, будто в тиски. Стало нестерпимо жарко. Олег не мог больше вздохнуть, в ужасе понимая, что ему пришёл конец. Он пытался повернуть голову, чтобы увидеть стоявшую позади бабу Дусю, но и это стало теперь невозможным. Он хотел закричать от пронзившей его насквозь боли…
И очнулся. Он лежал всё на той же печке в доме у бабы Дуси, с головой укрытый травами и лепестками подсолнуха.
***
И что же это было? Сон? Они и в самом деле ходили на болото? И Змей тоже был настоящий? И стена дыма, скрывшая горизонт?
Олег выбрался из-под трав и слез с печки. Вот Волчок. Вот его одежда на лавке. А сейчас выйдет из соседней комнаты баба Дуся и скажет: «Ну вот и хорошо. Выпьешь чаю, и будем собираться в дорогу». Он оделся и замер, глядя то на занавеску, отделявшую две смежные комнаты, то на уставившегося на него со своей жёрдочки ворона. Но занавеска не шевелилась, а Смольный не издавал никаких звуков. Ну, может, оно так даже и лучше.
Олег облегчённо вздохнул. Вышел в сени, ополоснул холодной водой из рукомойника помятое лицо и вместе с псом спустился с крыльца во двор.
На улице баба Дуся разбрасывала из деревянной котомки корм. Вокруг неё деловито гарцевали курицы в количестве пяти штук.
– Доброе утро, – сказал Олег.
– Доброе, – негромко поприветствовала его женщина.
Олег внимательно на неё посмотрел. И немного опешил. Она изменилась. Лицо её осунулось и стало как-то темнее. Глаза будто выцвели, и взгляд был обращён внутрь. Да и движения её, ещё вчера уверенные, сделались скованными и неровными. Но наблюдения свои Олег не решился озвучить и ничего не спросил.
Баба Дуся слегка улыбнулась и подошла к нему ближе.
– Приключение наше с тобой на том и закончится, – сказала она. – А теперь тебе идти нужно. Гость тебя в доме деда уже заждался.
– Какой гость?
– Вестник, – снова в своём загадочном стиле произнесла баба Дуся. – Поспеши, а то не ровен час уедет. Только вот ещё что… Постой. Я сейчас.
Женщина зашла в дом и через минуту появилась с небольшим бумажным кульком.
– Вот, – протянула его Олегу. – Тра?вы это. Когда в город вернёшься, заваривай и пей вместе с супругой, пока не закончится.
– А я вернусь в город? – удивился Олег.
– Это уже сам решай, – спокойно сказала женщина. – С гостем поговоришь и тогда примешь решение. Только три дня ещё подожди, если уезжать соберёшься. Займись домом, доведи там всё до ума. И кушать не забывай. Чувствуешь-то себя как?
Это он должен был задать бабе Дусе такой вопрос. Олег в смущении опустил глаза и ответил:
– Хорошо.
Прислушался к своему нутру и действительно не обнаружил в себе ни слабости, ни остатков боли, ни тошноты.
– А что с моей болезнью? – спросил словно у самого себя.
Баба Дуся отложила котомку, сняла с головы платок и села на ступеньку крыльца.
– Да что бы я тебе сейчас ни сказала, – ответила она, – ты же всё равно не поверишь. Ты и меня-то ведь поначалу за привидение принял. – Она улыбнулась устало. – Когда на обследование поедешь, сам всё и увидишь. И вот что… Меня эти три дня ты уж, пожалуйста, не тревожь. Попрощаться придёшь, когда Смольный весточку тебе принесёт.
– Ворон?
– Один у меня теперь посыльный. Дождись его, тогда и решение окончательное принимай. Всё теперь только от тебя зависит.
– Ладно, баба Дусь. Спасибо вам за всё. Так и сделаю, как вы говорите.
– Сделай, сынок. Не забудь. А теперь ступайте с богом. И пёсика береги. Славный он. Понимающий.
В глубокой задумчивости они с Волчком добрались до дома. Волчок тоже думал всю дорогу о чём-то своём, собачьем. Почти не заглядывал в лицо Олегу, как делал это обычно, а мотал время от времени головой, словно сокрушался о каких-то известных только ему ошибках.
На ещё сохранившейся лавочке возле дома их действительно ожидал гость. И это была Ольга.
– Господи! – воскликнул Олег. – А ты чего здесь?
Ольга развела руками:
– Тебя ищу.
– Вот уж не ожидал. А как ты дом-то этот нашла?
– Да один он здесь только жилой. И Марина подсказала. Даже карту нарисовала, как до деревни добраться. Правда, заплутала я немного в лесу. Но ничего. Добралась.
– Я же написал, чтобы не искали меня и не волновались. В чём такая необходимость? Стряслось что-то?
– Олеж, – опустила голову Ольга. – Маринка места себе не находит. Извелась вся. Да и я с дури сболтнула тебе лишнего. Теперь вот чувствую себя виноватой.
– А чего ей изводиться-то? – не удержался Олег. – Я же свободу ей дал. Пусть бы доктор её и успокаивал. И ты напраслину на себя не наводи.
– Да какой там доктор, Олег?! – Ольга уже почти плакала. – Вышел весь доктор. Заскок это у Маринки случился. От нервного напряжения. Сама не осознавала, что делает. А теперь так вообще руки опустила. Ты не подумай, что я оправдываю её. Не моё это дело – давать оценки. Просто боюсь за неё, Олег. Как бы чего не сделала с собой. Ты уж вернись, пожалуйста, да поговори с ней. Не знаю… Успокой как-то. Объясни ей толком свой этот побег. Так же ведь тоже нельзя.
Олег молча сел на лавку рядом с Ольгой и обнял её за плечо. Что тут было ещё выяснять? Всё и так стало понятно.
– Тебя подвезти до трассы? – минут через пять спросил наконец Олег. – Ты на автобусе добралась-то? Или подвёз кто?
– Да кто меня подвезёт? На автобусе. Так что мне Марине-то передать? Ждать ей тебя или как?
– Я дня через три вернусь.
– Через три? Точно?
– Точно.
– А почему не сегодня?
– Дело одно осталось. Дождаться кое-кого нужно. А потом уж и ехать.
– А ты, Олеж, каким-то другим стал.
– Просто давно не видела.
– Да нет. И голос у тебя другой. И слова другие. Извини за глупый вопрос, но у тебя всё в порядке?
– Лучше не бывает, – сказал Олег и подумал, что так ведь теперь и есть. Так хорошо и спокойно он не чувствовал себя ни разу за последний год.
Он улыбнулся.
– Как-то всё не взаправду, – сказала Ольга. – Как будто снится мне всё это. И деревня какая-то странная. Кроме тебя, не встретила ни одного человека. Да и сам ты… Но спокойно тут. Словно и мира больше никакого не существует, а только вот это.
– А мне этот сон по душе, – произнёс Олег.
– Но и жутковато как-то, – подёрнула плечами девушка. – Не представляю, как ты тут целую неделю один. Я бы с ума сошла. По ночам тут, поди, и волки воют?
– Я не один. С Волчком. И волков тут отродясь не видали. Хотя, кто теперь знает…
Пёс гавкнул. Ольга рассмеялась, смахивая с лица последние слёзы.
– Вот-вот, – сказала она. – И это ещё страннее.
Олег тоже расхохотался. И этот их безудержный, слегка отчаянный смех продолжался долго, смешавшись с радостным лаем Волчка и со свистом стремительно носящихся низко над землёй ласточек.
***
Через три дня, как и обещала баба Дуся, прилетел Смольный. Рано прилетел, в половине четвёртого утра, так что Олег подумал было, что это снова вернулась Ольга, или, чего доброго, приехала и сама Марина. К встрече с женой он был пока не готов. Олег второпях оделся и вышел на улицу.
Небо за ночь успело затянуться низкими тучами, отчего вся местность сделалась мрачной, утратив свои краски. У Олега заскребло на сердце.
– Христофор, – пробасил ворон. – Христофор, – и метнулся с наличника обратно в сторону леса.
Волчок ожидающе смотрел на Олега.
Чем ближе они подходили к дому бабы Дуси, тем яснее становились для Олега речи этой женщины, которых он раньше не понимал. И слова её о последнем обещании, данном его покойному деду, и наказ о том, чтобы он пока не ходил на погост, да и сам болезненный вид старушки три дня назад. Три дня… Даже в этой цифре просвечивал истинный смысл её слов. Поэтому то, что увидел Олег, войдя в избу, уже не напугало его.
Баба Дуся лежала в своей постели. На её лице застыла безмятежная радость. Она будто даже помолодела, стала такой, какой Олег запомнил её из детства. Глаза её были закрыты, руки покорно сложены на груди.
Волчок снова покружился на месте и молча выбежал из дома в незакрытые двери. Лампадка, всегда горевшая перед иконой святого Христофора, погасла. Паутинка чёрного дыма от её последнего всполоха застыла в воздухе, медленно завиваясь в замысловатые фигуры. На улице громыхнуло, и зашуршали по листве и иголкам редкие, тяжёлые капли дождя. От порыва ветра распахнулось окно, и в комнату ворвался запах мокрой земли, каким он бывает только в первые минуты после осадков. Олег прикрыл окно и запер его на щеколду.
Когда небо выплакалось и в высокой синеве заиграло золотом солнце, Олег сбегал к своему дому за машиной, положил в багажник отыскавшуюся в чулане лопату и снова вернулся, едва протискиваясь габаритами меж разросшихся вдоль тропы берёзок, к болоту. Ставшую почти невесомой бабу Дусю он уложил на задние кресла автомобиля и вместе с молчаливым Волчком отправился на погост.
Могилку деда отыскал быстро. За два года на кладбище ничего особо не изменилось, только бурьян разросся, почувствовав для себя раздолье. За час Олег выкопал нужных размеров яму впритык к дедушкиному надгробью. Всё это время за ним наблюдал, восседая на деревянном кресте, Смольный. Когда работа была закончена и последняя горсть земли брошена на образовавшийся бугорок, ворон каркнул и улетел в лес, в противоположную от избы бабы Дуси сторону. Теперь и он, как этот бурьян, стал свободен и мог лететь куда и когда захочет.
Слёзы сами собой брызнули из глаз Олега. Но это не были слёзы горя и боли. Скорее они походили на тихую радость оттого, что всё сложилось именно так, как и должно было сложиться. Этого и хотела сама баба Дуся и знала об этом задолго до того, как появился в деревне гость. Жизнь даёт и жизнь забирает. И течёт дальше, даря людям бесконечный выбор. Теперь и Олегу предстояло решить. Его путь был ещё не закончен. Впрочем, он уже знал наверняка, как следует правильно поступить, чтобы не нарушить едва наметившуюся гармонию, пытавшуюся включить и его в это неспешное течение жизни.
Пять растерянных куриц были депортированы из курятника в машину. Не мог он их бросить здесь на произвол судьбы, ведь и они тоже являлись одной из нот этой музыки сфер. Олег понятия не имел, что будет с ними делать в городе. Что-нибудь да придумает. Для него это теперь мелочь. А уж Марина-то как удивится таким новосёлам в их гараже! Волчок реагировал на птиц спокойно – видимо, за это время успел подружиться.
Путь до города в этот раз не показался таким долгим. Под куриное кудахтанье и довольное повизгивание пса компания благополучно вернулась туда, откуда всё началось. Город N. с нетерпением ждал своих беглецов.
Сердце Олега бешено колотилось, когда он, шагая через ступеньку, поднимался на третий этаж к двери своей квартиры. Сколько же он пробыл в деревне? Неделю? Десять дней? Больше? В голове смешались все времена и все даты. Какое значение они имели сейчас? Теперь потребовался бы, наверное, дедовский календарь, чтобы обводить кружочками важные даты. Жизнь началась с нуля. Вот в этот самый момент, когда он повернул в замке ключ. Клац – и впереди новые перспективы.
Когда Олег шагнул за порог, до боли знакомые запахи обрушились на него. Волчок с радостным лаем сразу кинулся из прихожей на кухню и обратно вернулся уже с Мариной.
Марина выглядела растерянной, с растрёпанной копной густых русых волос, но от этого ещё более красивой. Она бросилась в объятия к Олегу и зарыдала.
– Прости, Олежек. Прости меня, идиотку, – выпалила она. – Ты ведь простишь меня? Простишь?
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/chitat-onlayn/?art=70522180) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.