Мисьон, Пасьон, Гравитасьон
Дмитрий Александрович Самойлов
Сборник рассказов об увиденных из космоса событиях, какими они видятся свысока.
Дмитрий Самойлов
Мисьон, Пасьон, Гравитасьон
Звезда
Звезда, воспламеняющая твердь,
Внезапно, на единое мгновенье,
Звезда летит, в свою не веря смерть,
В свое последнее паденье…
И.А. Бунин
Человеку требовалось девять земных дней для перехода на новый уровень. И даже когда его тело наполнялось формальдегидом, а под веки внедрялись колпачки, его сознание продолжало говорить во Вселенной, мчаться на единой с ней скорости, оперировать единой с ней семантикой, излучать единую с ней гармонику. За полученным в игре опытом, стоял мой выбор, подчиненное мною пространство. Конечная иллюзия вкладывалась ультраволной в мягко освещенное приведение собеседника.
Человек наравне с техникой взаимодействовал с планетарным сознанием. Весь предстоящий путь приходил ему голограммой. Втягиваясь в кругообмен энергий, информации, он всё пристальнее всматривался в икону над своей головой. Инерция людских поступков сползала непрозревшей тенью, исполняя житейские автоматизмы в фокусе раскрученной сцены.
Компиляция Повелительницы звезды была написана брошенным на станции умельцем, коды жаргонного языка описывали насильственные выплески в магнитосфере ее полей, рождая патологическую страсть к разрушению. Над роистым вальсировавшим золото осени валежником поднимался дух ленинградской земли. Сиявшие в облаках кристаллы человеческой памяти отражали плазменные потоки свирепого солнца. Звезды сжигали свои жизненные силы в нейтронной топке и светились за счет своего собственного теплового излучения, превращая просторы своих оболочек в ослепительную Камчатку.
Хостес припарковала свой магнетар на Первом Солнечном Кольце и дестабилизировала орбиты комет, направив их внутрь солнечной системы. Она готовилась вырвать из Земли магнитное сердце и втянуть в себя все то живое, что излучало свет.
Огромный огненный шар опалил небо и скрылся в брюхе ползавшего по земле облака. Где-то на дне атмосферного вихря звучало вибрато с металлическим призвуком. Хостес увидела землянина неземной величины, с узкими глазами, который мчался в небо на ускорявшемся во времени автомобиле и настраивал звездную семью на глубину своего творчества.
Туманность земных оболочек дышала покоем красно-желтых дней, исполненным любви характером действий, сгоревшими ядрами чувств, которыми некогда были наполнены огрубелые листья. Ветер свистел дырками камней, дожидаясь своего шамана.
Оптика алмазного неба прожгла дыру в шорах ночи. Умершие задолго до своего разрушения питерские дворы-колодцы прочищали свои глотки от ледяной астероидной пыли. Их жители не соотносили себя с дурным сном, со сгоревшими машинами во дворе, с замёрзшими узорами на стекле, с размерами квартир, с въевшейся в штукатурку чернотой, с конструкциями разводивших их мостов, с одеждами, определявшими целостность их фигур, с длиной привязавшей их цепи, с очередью на поедание в чьей-то пищевой цепочке.
Они неотрывно смотрели на приплюснутый остов звезды, меняя проекции жизненных плоскостей, выявляя судорожность проделанных движений, искаженность отраженных суждений, постановочность поставленных целей, значимость нулей и минусовых значений. Вытеснившая невежество сна звезда тлела в открытых переходах домов, в просветах балюстрад, в небесных стоках Нивы, вышедших из берегов, чтобы потушить зарево города первым искренним снегом.
Осыпанная кристаллами человеческой памяти проседь шамана вилась над шпилями и башнями города. Вихри его горловой чакры боролись с первопричиной зимы. Хорошо настроенный инструмент сливался с хором голосов вышедших на улицы людей, становясь символом родного дома, лейтмотивом дворовой симфонии.
МиамояМиа
Wir f?hlten uns so zueinander hingezogen wie Universen im g?ttlichen Bogen
Wir waren ein Doppelstern und lagen in der Tiefe, andere Demensionen, andere Begriffe
Ich m?chte menschliche Modelle untersuchen und schickte auf die Erde meine Schiffe
Ich formte meine Liebe aus Silikon, Per?cken und nahm das Ziel f?r meine Blitzangriffe
Aber sie wurde ?rztin f?r den jungen Mann und machte auf seiner Haut Schliffe
Ich klopfte wie ein Doppelherz und zog in sich hinein Ungl?ck und Schmerz
So kam ich zum Kollaps und lie? meine Liebe im Asteroidenschauer stehen
Und keine Worte gab’s, sie konnte sich im Himmel strahlend drehen…
Дмитрий Самойлов
Мише казалось, что тепло труб и окоренные кряжи лесной биржи не имели отношения к этому затерянному в тайге месту, а игрушечные составы увозили по изрезанному заливами берегу людей, хранивших память о его гордом одиночестве. Искривленные любопытством ели принимали радиацию, тепло и свет как любовь окружающего мира, бросали фиолетовые шишки в заводи рыбного неба, замыкая циклы своих состояний. Заземленный коньячным дубом мраморный жук спрыснул пряным страхом черно-белые полосы тлеющей ночи и, ощутив себя полностью разумным, открыл во всколыхнувшемся пространстве ошеломляющую тайну своей жизни. Симметричные лепестки эфирной волны обеспечили свободный ход смотрового колеса, напитали органы чувств Миши взбитым белком меренговых куполов озаренного Аврорами неба.
Мальчишка ощутил, как в нем закипела кровь спящих в пруду лягушек, как в его сердечке вспыхнули латерны светлячков, отбиваясь от останков сверхновых, как долгоносики, усачи и короеды пробурили плазменными джетами дыры в его окаменевшей галактике. Бежавший, ползущий со всех сторон невидимый мир делал его живым, борющимся сказочным героем этого леса. Ключи крещеной с ним одним духом воды подняли его над радужным ворсинчатым облаком, заставили услышать утробный гул черной дыры, которая подкрадывалась к людям с обратной стороны солнца.
Вылупившаяся из туманной колыбели межзвездного облака девочка преодолела ослабленное криком гравитационное поле и воссоединилась с родителями, обсуждавшими имена со служащим родильного дома.
– Mia, das ist ein Engelsname. Kurz von Maria, – прошептал Миша с нужной интонацией в ангельскую пустоту.
Два зазубренных шпиля прорезали в простуженной глотке ночного неба окно в «голубой» понедельник. В кирпичной башне детского двора проходил галактический обряд конфирмации. Молодые звезды слушали наставления пастора на мерлонах стены, за которой прорастала звездная туманность сроднившихся Мии и Мишы, и, умирая, он запоминал лучистую теплоту ее кремниевого тела, и, возвращаясь, учился через движение и танец отличать Мию от затмивших ее неоновых компаньонов.
– Ave Maria. Gratia plena. Ave, dominus, tecum. Benedicta tu in mulieribus et benedictus fructus ventris tuae, Jesus. Миша прогнал страх смерти, доверившись покровительственной синеве молодой звезды.
Через подземные волокна света участница экологического проекта ворвалась в накрытое свежим покрывалом ночи безмолвие Ольхона и, дожив до рассвета, пустила по магнитной трубе в полюса плазменные сгустки жарков из купальской мистерии, рождая горы в белых прибрежных песках сжатого до бухты океана. Из рваных клочьев тумана в водной дали поднимались паруса лучших дней ее жизни. Мираж подхватил и понес к материку шагавшие по песку сосны, оборвавшуюся в воду мраморную скалу и державшихся за руку призраков. Желая наполнить свое сердце великой энергией любви, восстановить природный баланс женственности, экоактивистка купалась в воде Байкала в окружении противников размножения спирогиры.
Вернувшийся домой после испытаний «Арктики-М» инженер-космонавт Михаил Зимин встал на почерневший от контакта с человеческой плотью берег Мая, причесал взъерошенную траву, проросшую на месте пепелища и тишина, тёршаяся о неотесанные малые тела в парадах бледноватых сфер, открыла шлюзы вечности. Память его земных начал неслась по кластерам весенней листвы в исход шахматных узоров зари, к ревущим композитным телам сидевшей на берегу звезды, к которой он долгие годы летел с космической скоростью. Бережно катая Миу в мотоциклетной коляске по гранатовым дюнам, Михаил втянул в себя такой объем лета, который нельзя было прочувствовать сразу. Он состоял из бившихся сердец зеленого молодняка, из паучков, качавшихся над лесистыми кручами на страховочном тросе, из дымного запаха железнодорожных шпал, уводивших из дождливого августовского дня в большое путешествие.
Зимин послал луч эхолота во вспыхнувшую над островом оболочку звезды. Она была грязным белым карликом, на поверхности которого плавали обломки жизненных катаклизмов. Ее сознание было мертво, оно не хотело отвечать на противонаправленные импульсы ближайших спутников, рефлекторно сжимать их в тиски протозвёздной туманности, неразборчиво поглощать облака их напыщенности.
Метеорологический аппарат «Арктика-М» уловил уголком отражателя оранжевые колонии облаков, зеркальные вымыслы морей и выстроил островную гряду Байкала. За пределами озера начинался конгломерат нематериального мира. С кирпичной башенки взлетела ракета, выбрасывая рабочее тело, накрывая маревом буквы на памятной табличке. «Здесь жил космонавт, исследователь и романтик Зимин Михаил». На каждом сантиметре своего двора Миша регистрировал триллионы сигналов волновых функций. Духовные сущности его одноклассников посылали лучистое тепло. Волновой фронт перемещался по центральным проспектам мощных сибирских городов, километровым мостам и сетям железнодорожных полигонов.
Мишины друзья вели общение с духами сибирской Земли вдалеке от дома. Женька делал обход в прорезавшем мыс каменном коридоре, его тело ныло под древними глыбами, пропуская через себя реки световой энергии. Лешка вел состав в двухкилометровом петлевом тоннеле, внутри которого дорога поднималась и разворачивалась на сто восемьдесят градусов, прежде чем выйти на «Чертов мост». Юрка затесывал бревна будущей часовни, оставляя полосы нетронутой коры для сокодвижения. Природа заряжала его бледной торжественностью рассветов, мощью живых планетарных кораблей, застывших на ощетинившихся гребнях изумрудного берега.
Миа поднялась на подъёмнике на скалу «Белый Камень». Баргузинский хребет и скалы Ольхона казались ей похожими на Ротхааргебирге и Леннегебирге, а в рыбных и сувенирных лавках текла такая же жизнь, как в ее родной Альтене. Вытянутые среди гор улицы, подпертые избами церкви, сроднившиеся с природой люди вдыхали в нее знакомые образы. Здесь, на чужой земле Миа поняла смысл наставления пастора: «Еrst Mann und dann Frau». Она наблюдала, как звезды-изгои оставляли глазами поцелуи на губах ее знакомого, нарушали гравитационный баланс его орбиты, раскалялись и вспыхивали, пытаясь сделать его ядром своего звездного семейства. Многие намертво прибитые звезды ее галактики выбрали всепожирающую пустоту и, несмотря на то, что их мир был переполнен силами, крушившими все на своем пути, им не хватало энергий самой пустоты-живых вихрей, которые, кружась и вихляя, могли провоцировать возбуждение атомов, непредсказуемость и абсолютную готовность попасть под влияние могущественных планетоидов, способных создать вокруг звезд особое пространство и ослабить влияние пустоты.
Байкал возвращал Ангаре и Селенге силу и мощь своего «славного моря», становясь молодым океаном. Экологи прикрепились ризоидами к лапкам шмелей и, утопая в пыльце желтых маков, провалились в зону отчуждения, где сила пустоты была настолько велика, что материя не облекала в формы свет звезд, не искала смысл в обмене веществом, информацией, энергией, а была готова вернуться к исходному хаосу. Под облаком разряженной пыли тлело раскалённое ядро пассивной звезды, баланс ее гравитационных сил был сильно нарушен, и если обычные звезды жили тем, что поглощали рассеянные скопления звезд среднего возраста, то Миа только разрушала приближавшиеся к ней планетоиды.
Они согрелись в фейерверке из тысяч спичечных головок горевшей тайги и слились друг с другом на уровне атомов, притягивая исковерканные энергией взрыва слепые электроны физических тел, образуя полновесные ядра, кричавшие на всю галактику о своем рождении. Перед вспышкой он дал потоку ее белого луча попасть в корпускулы своей памяти и воспроизвести ледяные хризантемы в неспящем таежном ручье, в котором таилась энергия силовых полей его Живы. Его неизрасходованный жизненный потенциал оставался на Земле. Семь его нот объединились в устойчивом аккорде. Человек не вымер как вид. Бог развивался в нем, пульсируя в мириадах сознаний.
Чеснегур
В гравитационном колодце земли старые космические души выстраивались в очередь для отправки на землю. Они засыпали на угольных стержнях ночи, посылая накопленные импульсы в синоптическую сеть болевых тел. Домоправитель сосредоточил давление в простуженных клапанах, окропляя мертвой водопроводной водой запыленные меблированные склепы. В клетушечном сознании пронумерованного домовладельца теплилась мысль об его успешности. Греясь под своим одеялом, он эмоционально втягивался в виртуальные знакомства, астральные турне, вампирические пустоты черных дыр, оставляя на темной стороне планеты импульсы своей уникальной подписи.
Вода усилила электронную плазму модифицированного человека и растворила в гиперпространстве его сознания заряд беспробудного лета. Отлеживаясь во влажном, голубом тумане шипевших под потолком батарей, я ждал шанса, который никогда не представиться. Светившая в окно инфракрасная лампа перемолола звездные камни в сгущенном акварелью куполе вокзала, создав эффект контражура в перечеркнутом названии станции. Я поднялся на чердак, вскрыл щит управления, блокируя мысли, которые привык считать своими. Тот, кто обнаружил мое подпространственное тело, нацелился на захват питавшего его источника. Световой шнур соединил в кольцо железнодорожные линии, курившим в тамбуре пассажирам ничего не оставалось, кроме как ловить нужный поток времени в общем ходе его движения.
Вагон встал в туннеле. Из грунтовых стоков дамбы в дренажную призму откачивалась отфильтрованная вода моих воспоминаний. В слоях белого золота я обнаружил слежавшиеся пласты горняцкого братства. Рыбак – Ребушка, проходчик – Шкода, туберкулезник – Руденко кололи меня драчливым кайлом, цепляли мой самокат ручной тягалкой под банкетом набросанных камней. Фара моего роллера, как зонд гастроскопа, осветила туннель водосброса, концентрируя в рефлекторе иллюзию жизни. Прикрывая йони золотом волос, в лоно большой воды вошла Ольга. Она склонила к союзу повелителя вод, заставив его держать над выходным порталом копьевидную голову и следить за слиянием течений в донной яме водоворота. Из бездны медленно поднялся корабль, освещенный шахтерскими фонариками. В оптическом камуфляже сна рядом со мной незримо присутствовал Дериган Джорме. Он неустанно казнил мое бившееся о рвотный люк тело скопленным на кончике жала гормоном счастья.
Я лежал на пологой стороне белого террикона, швыряя камни в составы, стоявшие по обе стороны железнодорожной платформы. Домоправитель разрушал меня изнутри. Разгулявшаяся в тумане осень превратила мою кровь в красную ковровую дорожку на перроне. Пассажиры отражались на маслянистой поверхности пленки и, сами того не зная, увозили домой дышащие любовью образы. В оконный фильтр, забитый крупицами детских волнений, прокралась чревовещательная темнота. Разогревшая пароду бурильная машина привела во вращение раскаленные жилы камней. Виртуальная камера моего внешнего, независимого сознания вошла в слои адской экзопланеты. В щупальцах подземного спрута засветились кибер-бордели и торговые автоматы. Каждый вздох нес минимум драгоценного кислорода, разряженный воздух делал кровь густой, а ночь несговорчивой, не готовой впустить под свои непрозрачные одеяния. В режиме ночного видения я рассматривал персональные скафандры секс-кукол, выращенные из живых клеток, оценивал жесты и мимику человекоподобных секс-ботов. Я был окурком, застрявшим в дымном тоннеле в ожидании стыковки западного и восточного портала, мечтавшим распасться на искры в глубокой затяжке с Ольгой.
Домоправитель поменял поршень в заклинившем цилиндре дрели. Жильцы услышали траурное соло кенара в наступившей тишине, узнали голоса женского хора, рвавшиеся к вихрям солнечного света сквозь разорванную напором воды перемычку. Ольга ощущала, как вскрывшийся плывун заполнял каверны горной пароды, избавляя обезличенную человеческую массу от голода и эпидемий, пыток и унижений, пороков и болезней, принципов и убеждений.
Она поднялась по дублеру тоннеля, раскинувшего в небеса свои невидимые руки. Ее избавленная от оболочек душа лежала на леопардовой шкуре облаков, наблюдая за скоплениями воли и мужества в единоличных системах. В пороховых слоях войн, где каждое мгновение проживалось искренне, отделялись семена земной любви, коробочки с секретом чего-то личного. Она раздышалась и расплакалась дождем, пролетая через грозовой фронт и прощаясь с мокрым, взъерошенным человеком на вершине террикона.
Дериган Джорме всплывал в видениях жильцов в минуты агонии организма и запускал в апартаменты чешуйницу, превращавшую в хитин фолианты накопленного человеческого опыта. Сваренный из первичного бульона простодушный землянин возвращался в рациональный мир, в котором сложные комплексы чувств держались на громоздких ментальных конструкциях разума. Домоправитель извлек из Ольгиной спины рудименты антенн и разлучил ее тело с материнским духом Вселенной.
Я не мог не заметить, как «состриженная» с людей органика превращалась в шлюзовых камерах накопителя в биотопливо для освещения дома, как с приходом анабиоза улетучивались жизни из заболоченных организмов. Скучавшие в опустевших гнездах домохозяйки не подавали знаки атлетам, растратившие свои силы в собесе старушки не улыбались и не пели на улицах. Модули лучеперых рыб замкнули силовые линии тонкой психической оболочки и настроили неоновое интро на светлое звучание. Огненные муравьи балансировали с семенами мимозы под багровым небом лаунж-зоны, вступая в ряды участников диджитал-перфоманса. Красные, синие и зеленые лазеры захватили жемчужную россыпь частиц подпространственной сферы и наложили на воображаемую личность духовное солнце чистого сознания. Я испытал гравитационную связь со звездой, своей яркостью напоминавшей Ольгу.
Под ее короной не чувствовалось живого ветерка, способного залезть мне под кожу, не слышалось стрекота сердечной жемчужины, гула мощной атомной станции, пропускавшей через себя волны слов, а после принимавшей их на веру. Ее импульсы были синхронизированы со смехом малыша, съезжавшего в лавандовое поле по светящейся дорожке. Тридцать тысяч контрольных точек в жилом комплексе регистрировали выбросы нейромедиаторов, задействованных в самой большой химической подделке, в самой большой земной лжи, служившей продолжению человеческого рода. Я четко знал, что ни сенсоры феромонов, ни мышечный насос не работали на частоте Бога. Любовь была органом, который находился за пределами человеческого тела, за границами его мозга. Я сжал своим щупом холодные пальцы Ольги. По кольцу наших бионических рук побежали огни биоэлектрических потенциалов. Я вспомнил наш первый танец, и ледяные частицы зародышей планет, двигавшиеся вокруг ее талии.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/book/dmitriy-aleksandrovich-samoylov/mison-pason-gravitason-68627921/) на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.