Танцы с Подсознанием. Книга 1. До Тьмы дотронувшись рукой

Tancy s Podsoznaniem. Kniga 1. Do Tmy dotronuvshis rukoy, audiobook Eli Bezumovoy. ISDN68028691

Эля Безумова

Genre:accidents

Language:Russian

Type:Ebook

The year of publishing:2023

Price:Is free

Reviews:Add a review

  • Add a review
Танцы с Подсознанием. Книга 1. До Тьмы дотронувшись рукой
Эля Безумова
У высокопоставленного чиновника Нефёдова в очередной раз в тартарары летит семья. Его жена настаивает на разводе, и даже восьмилетние сыновья-двойняшки её не останавливают. Инна Львовна готова уйти от мужа с одной сумкой, оставив на него детей. Посетив всех гадалок, астрологов и ясновидящих, которые имеются в городе, и уже совсем отчаявшись, Нефёдов попадает на приём к психо- и гипнотерапевту Леониду Борисовичу, который является владельцем клиники с интригующим названием «Танцы с Подсознанием». Всю свою жизнь он посвятил трудам Фрейда и работе со скрытыми страхами человека. Жена чиновника даёт согласие на гипноз. И кто бы мог подумать, что на первом же сеансе женщина перенесётся в 1840 год, Самарская губерния, крепостное право…В книге встречается упоминание нетрадиционных сексуальных установок, но это не является пропагандой.

Эля Безумова

Танцы с Подсознанием. Книга 1. До Тьмы дотронувшись рукой

ЧАСТЬ 1. ЛЮБКА.


Глава 1.

Любку трясло от голода. Она лежала на сеновале, свернувшись в клубочек и поджав колени к подбородку. Слёзы крупными каплями стекали по щекам.

Сегодня утром схоронили тятьку, ещё молодого мужика в полном расцвете сил. Тятька работал в кузнице, руки имел золотые, а потому, барин очень дорожил им.

Высокий, косая сажень в плечах, с густой копной тёмных волос, Степан считался первым красавцем на селе. Замужние бабы и невенчанные девки, заглядывались в его сторону и сглатывали слюньки.

Вот уже, как два года, Степан был вдовцом. Его Пелагеюшка умерла при родах. Ребёночек крупный шёл, да к тому же, ножками вперёд. Как не старалась бабка Матрёна, местная повитуха, спасти роженицу так и не удалось – умерла болезная, истекла кровью. А мальчонку вынули всего синюшного, пуповиной был обмотан, поорал малясь, да и замолчал насовсем. Похоронили обоих в одной могилке.

С той поры кузнец замкнулся в себе, нелюдимый стал и угрюмый. С Любкой, единственной дочерью своей, почти разговаривать перестал. Придёт вечером из кузницы, перекинется пару – тройкой слов и на печку, на боковую. Любил он Пелагеюшку свою, свет в оконце она для него была, краше солнышка ясного.

Бабы в селе шептались, мол время лечит, поуляжется боль, глядишь и женится заново. Негоже тридцатидвухлетнему мужику в бобылях ходить, да ещё и красавцу такому.

Но не знали бестолковые бабы, что ночами Степан подушку соломенную слезами мужскими орошал и Бога просил, чтобы на небо его забрал, к жене своей любимой.

Как – то барин заехал в кузницу, привёз подарок Степану.

– Выпей вот, поешь! – Иван Савельевич протянул бутыль самогона и шмат мяса копчёного на опилках ольховых, завёрнутого в холщовую тряпку, – может полегче станет! Бабы в селе шепчутся, мол кузнец наш после смерти жены умом тронулся. Степан, неужто и вправду головой поехал?! – на этих словах, он пытливо заглянул мужику в глаза. – Глянь сколько девок молодых, красивых…

– Не нужен мне никто, – перебил Степан, – а за самогон спасибо! – он забрал подарки. – Благодарствую, баре! – мужик поклонился он в пол. – Только не хлопочите обо мне, Иван Савелич, не надо! Не стоит того, холоп я и есть холоп! Одним больше, одним меньше…

– Да не скажи, Степанушка, – улыбнулся барин, – кузнец ты знатный! И руки у тебя волшебные, таких работников поискать надо. Что ж ты, крест – то на себе поставил?! Жениться бы тебе заново, глядишь молодуха и сына родит. Да и Любка твоя, как бесхозная по селенью бегает, забросил девку совсем…

– Не могу я, баре, на дочку смотреть, – вздохнул мужик, – одно лицо, Пелагеюшка моя! Как взглянет Любка на меня глазищами своими бездонными, так и сердце обмирает, словно мать её меня зрит. Ох, как я любил жену – то свою… – широкие плечи кузнеца сотрясались от рыданий.

Жалко барину Степана было.

А потом наступил голод. 1840 год выдался неурожайным. Много крестьян тогда в Самарской губернии померло. Да что там в Самарской, по всей Волге – матушке голод своей страшной, костлявой рукой прошёлся.

Вот и Степан в одночасье, прямо в кузнице своей упал замертво. И опять зашептались бабы, что сердце его от горя утраты разорвалось, не выдержало.

После похорон Любке возвращаться в пустой дом совсем не хотелось, в горнице – ни мамки, ни тятьки. Она забралась на сеновал и дала волю слезам. Там – то её и нашёл барин.

Иван Савельевич барином добрым был и справедливым. Никогда не бил своих крепостных, а к каждой людине относился уважительно. В ответ, крестьяне боготворили своего хозяина и готовы были отдать за него жизнь свою никчёмную.

– Люююба! Любка, ты где?! – он вышел из кареты и стал стучать в окна.

– Тутошки я, бегу ужо… – девчонка быстро спустилась с сеновала, негоже ждать её, крепостную.

– Пусти – ка меня в дом, разговор есть!

– Баре мой, и угостить – то вас нечем… – суетилась Любка в поисках еды, гремя крышками пустых котелков.

– Да не прыгай ты вокруг печи, как вошь на сковороде! Я сам тебе поесть привёз, – помещик положил на стол краюшку белого хлеба, два яйца и небольшой кусок сала, – знаю, голодная! Ешь давай и меня слушай!

Девочка, не стесняясь, жадно набросилась на еду. Иван Савельевич устроился поудобнее на лавке под образами и начал разговор. Начал издалека.

– Вот что Люба, отца я твоего уважал! Хороший мужик был, порядочный, – голос его дрогнул, – земля пухом тятьке твоему! – мужчина перекрестился. – И в память о Степане, хочу помочь тебе…

– Как же вы мне поможете?! – Любка чуть не подавилась куском сала. – Сирота я теперь, никому не нужная…

– Не причитай, – резко оборвал Иван Савельевич, – дай договорить! С мысли хорошей сбиваешь меня, шалопутная! – встав с лавки, он нервно заходил по горнице. – Купец завтра ко мне приезжает, заморский, из самой Германии. Девку ему надо, работницу, помощницу по хозяйству…

– Батюшка! Отец наш родный! – крепостная бухнулась в ноги. – Не продавайте меня немчуре проклятой! – заголосила она, что есть мочи.

– Да не ори ты! Вся в мать свою, Пелагею покойную, такая же горластая. И за что Степан любил её? – заворчал барин. – Добро тебе сделать хочу! У купца заморского жить будешь в хоромах – сытая, одетая, обутая. Глянь, у нас голод какой идёт, народ мрёт повально, – вздохнул он тяжело. – Сколько я людей потерял за год этот, подумать страшно.

– Да что ж вы задумали – то?! – сидя на полу, девчонка скулила, как нашкодивший щенок. – С земли родной гоните меня! Да в чём же я провинилась – то?! Ой, горе мне, горе…

– Ты девка, реветь переставай, дело я тебе говорю! Родных у тебя нет, на поруки взять некому. Через два года – шестнадцать будет, на выданье. А ну как, сглупишь и честь свою опозоришь?! Не услежу я за тобой, а перед Степаном стыдно будет, – на этих словах, помещик достал из кармана дорогого сюртука небольшую фляжку, открутил резную крышечку и пригубил оттуда, – давай – ка собирайся, со мной поедешь! – он легонько подтолкнул Любку к дверям. – В доме моём, в сенях и переночуешь, а то сбежишь ещё, не приведи, Господи…

Этим же вечером, Иван Савельевич распорядился натопить баню, велев тщательно намыться.

– Косы расплети, да волосья – то свои промой хорошенько, чтоб пушистые были! Не позорь меня перед гостем заморским. Вот тебе, подарок, – и он протянул платье из шёлка тяжёлого и почти новые сафьяновые сапожки, – жена моя Наталья Петровна передала, чтоб ты нарядная была. А то скажут, что на Руси девки в отрепьях ходят.

– Баре милостивый, не продавайте меня, побойтесь Бога… – девочка в последний раз попыталась надавить на чувство вины.

– Ох, дал я зарок матушке своей покойной, не обижать крепостных, – разозлился Иван Савельевич, – а зря! Иногда плётка да розги в помощь бы были. Жизнь я тебе спасаю, неблагодарная! В коленях должна валяться, слезами радости захлёбываться, а ты стыдить меня надумала?! Ох, сердце моё доброе! Уйди с глаз моих…

Любка не спала всю ночь, сиднем сидела в уголке в сенях и вспоминала детство.

Как тятька мамку целует, а она его поварёшкой, поварёшкой отгоняет, сама смеётся, заливается.

Как в первый раз, тятька её на лошадь посадил. Ох, и страшно! Любке тогда всего пять лет было. Лошадь идёт, шевелится, бока её упитанные ходуном ходят. Вцепилась она в седло – ни жива, ни мертва, дышать боится. А отец лошадь под уздцы ведёт, в усы свои посмеивается, да приговаривает:

– У страха глаза велики…

Как на пруд с ребятами купаться бегали, плескались. А Минька, сын звонаря местного, взял при всех и в щёчку её поцеловал. Зарделась тогда Любка стыда красками. А ну, как слух по селу пойдёт, что доступная она?!

Как с подружками по грибы, по ягоды ходили. Как мамка радовалась, грибы на верёвочку нанизывала, на печке сушила, приговаривала:

– Глянь, Степан, какая дочка у нас молодец! Грибов натаскала целый короб, зимой есть будем.

Ох, прошли те времена золотые! Ох, прошло детство счастливое…

*****

– Чай, кофе?! – Леонид Борисович снял дорогие очки и устало потёр переносицу.

В ответ молчание.

– Инна Львовна, вы меня слышите?! Чай, кофе?!

– Ой, извините, замечталась, – дамочка улыбнулась, – от кофе не откажусь! Только, пожалуйста, без сахара…

– Верочка, – доктор нажал кнопку селектора, – принесите нам два кофе, один покрепче и без сахара!

– Будет сделано, шеф! – весёлым голосом ответила секретарша.

Вообще – то, он должен быть уже дома, сидеть в своём любимом кресле и пить из стеклянного фужера красное вино, вприкуску со швейцарским сыром с плесенью. Это был своего рода ежевечерний ритуал – благостно протянуть ноги, расслабиться, сделать пару глоточков хорошего сухого вина, один кусочек сыра положить себе в рот, второй скормить своей любимице, кошке Маруське. Бедное животное скучало целый день дома, поэтому с приходом хозяина, она радостно мяукала и ходила за ним по пятам. Стоило сесть в кресло, как кошка тут же прыгала на колени, сворачивалась в клубочек и совсем по – человечески, облегчённо вздыхала.

Леонид Борисович известный и уважаемый человек в городе, владелец небольшой частной клиники с интригующим названием «Танцы с Подсознанием». Почти все богатые люди города являлись его клиентами. Модно нынче иметь личного психотерапевта. А потому, и крутые бизнесмены и высокопоставленные чиновники частенько обращались за помощью. Правда девяносто процентов из ста, помощь была не нужна, пациентам хотелось просто выговориться. Доктор выговариваться не мешал, ставил перед собой часы, засекал время и озвучивал стоимость. Богачи на деньги не скупились…

Работу свою мужчина очень любил, вот только не хватало размаху. Изучивший досконально все труды Фрейда, он уделял большое внимание бессознательному процессу в Душе человека. И даже владел практикой гипноза! Но богатенькие Буратино, как правило от такой процедуры категорически отказывались.

И вот сегодня, в кои – то веки, собравшись пораньше домой и представляя холостяцкий ужин с Маруськой на коленях, раздался звонок телефона.

– Борисыч, приветствую, – раскатистым мужским басом пропела трубка, – Нефёдов…узнал?!

Пробежала мысль: «Конечно узнал, чёрт бы тебя побрал!», но вслух произнёс:

– Пал Палыч, миленький, как твои дела?!

– Мои дела хорошо, твоими молитвами! – чиновник льстил. – Только жёнушка моя Инна Львовна хандрит по какой – то причине, уж не один день.

В ответ захотелось съязвить: «Да как она, вообще, рядом с тобой десять лет живёт и головой не поехала?!», но опять сдержался.

– Возьми на приём Иннушку мою, поправь мозги ей, разводиться глупая баба собралась. Говорит, что не шубы, не машины не интересуют, даже детей готова оставить со мной, только свободу ей дай, – Нефёдов горестно вздохнул. – А я люблю её, Лёнь, слышишь люблю! – как – то, совсем по – человечески признался он.

– Надо же, – всё – таки не сдержался Леонид Борисович, – а я – то думал, что ты деньги больше всего на свете любишь!

– Борисыч, не рви Душу… – запричитал голос в трубке.

– Пусть приезжает, жду.

– Спасибо, спасибо, дорогой, – обрадовался Пал Палыч, – вся надежда только на тебя! В долгу не останусь…

«Ну что ж Маруська, ждать тебе хозяина ещё часа три».

Инна Львовна сидела в клиентском кресле напротив. Миловидная женщина, с большими, грустными глазами голубого цвета, она нервно теребила носовой платочек в руках. Жене чиновника только, что исполнилось тридцать лет, она была младше Пал Палыча на двадцать один год.

– На что жалуетесь? – Леонид Борисович протянул чашку с дымящимся, ароматным кофе.

– На семейную жизнь… – улыбнулась Нефёдова.

«Постоянно улыбается, классический невроз», – подметил доктор.

– Что конкретно не устраивает в семейной жизни?

– У меня есть всё! Любящий, заботливый муж, прекрасные дети, деньги и машина, загородный дом и квартира в центре города, вот только…

– Говорите конкретнее, не стесняйтесь! Мы здесь для того, чтобы разобрать ваши страхи.

– Да нет у меня страхов, – клиентка опять улыбнулась и сделала глоток кофе из красивой керамической чашечки, – мне просто ничего не интересно! Я как будто не живу, а существую…

– И как же это выражается?!

– У меня ощущение, что я нахожусь в Темноте. Как бы вам объяснить… – замялась Инна Львовна, – а можно стих свой прочитать?! Вы сразу поймёте о чём я говорю.

– Вы пишете стихи? – психотерапевт удивлённо вскинул брови.

– Иногда, – женщина покраснела, – вы только мужу моему не говорите!

– Зуб даю! – пытался пошутить доктор.

Но жена чиновника, то ли не оценила шутку, то ли обиделась. Она вдруг резко встала из кресла и произнесла холодным тоном: – Я домой пойду…

Минут десять ушло на уговоры остаться и довести приём до конца.

Наконец, дамочка достала из сумочки листок в клетку, исписанный красивым, мелким почерком и немного смущаясь, зачитала вслух:

– Дотронулась рукой до Тьмы

Бездонной, липкой.

На ощупь оказалась Вечность!

Понятно стало,

что Тьма и Вечность

Две сестры, которые

смеются и играют

в Жизнь и Смерть!

При этом понимают

Основа – Смерть всему!

Она – бездонна, глубока

Черпать в ней силу надо…

– Так, так, – Леонид Борисович нервно забарабанил костяшками пальцев по столу, – а скажите, пожалуйста, у вас была попытка суицида?

– Да, месяц назад, – опустила она свои глазки, – я решила отравиться таблетками.

– Иии?!

– И меня спасли, муж с работы на час раньше вернулся…

– А что же, дети? Вы не думали, как они останутся без матери?! Вопрос конечно банальный, но всё же…

– Тьма окутывает меня с головы до ног! – Инна Львовна тяжело вздохнула. – Она сырая, как туман и липкая, как ловушка для мух. Там нет места детям…

– У вас бывают навязчивые сны?!

– О, да! – жена чиновника оживилась, – мне часто снится мужчина, высокий, грузный, в одежде купца. Он берёт меня за руку и ведёт на крыльцо небольшого одноэтажного дома…

– Этот мужчина вам что – то говорит? – Леонид Борисович чуть ли не хлопал в ладоши от счастья. Наконец – то, Провидение послало ему такого интересного клиента!

– Да, говорит, только на немецком языке…

– И что же, если не секрет?!

– Майне Либлингскетце, Майне Либлингсмедхен! Я даже перевела эти фразы – моя любимая кошечка, моя любимая девочка!

– Майне Либлингскетце… – пробормотал задумчиво доктор, – у меня дома тоже есть любимая кошечка и она сейчас голодная.


Глава 2.
К парадному крыльцу подъехала дорогая карета, запряжённая тройкой холёных, белых лошадей. Весь дворовый люд сбежался смотреть, что за важная персона пожаловала в гости к ихнему барину.

Минька, сын звонаря, ловко пробился локтями сквозь толпу крестьян, подскочил к карете и дёрнул за ручку дверки. На ступеньку опустилась мужская нога, обутая в лаковую, чёрную туфель с большим бантом. Дальше показалась жирная голень, туго обтянутая белыми чулками. Выше колена виднелись бархатные панталоны, красивого тёмно – вишнёвого цвета. Затем появился и сам хозяин – высокий, грузный мужчина, с сытым холёным лицом, лет сорока на вид.

– Гутен таг! – заулыбался немец и вручил подростку серебряный рубль, – данкешён!

Минька растерянно посмотрел на Ивана Савельевича, он явно не понял, что лопочет этот смешно одетый дядька.

– Благодари! Благодари, паршивец, – рассердился тот, – целый рубль серебром получил за ни за что!

Мальчишка бухнулся на колени и начал целовать подол сюртука важного господина.

– Спасибо, Ваше Высочество! – громко выкрикнул он.

– Дурак и есть дурак! – барин схватил пацанёнка за шкирку и оттащил в сторону. – Какое он тебе, бестолочь, Высочество?! Уйди с глаз моих, не путайся под ногами…

Толпа крепостных стояла в сторонке, люди о чём – то шептались.

– А ну, все по домам! И чтоб ни – ни у меня, языками не трепать…

Недовольные крестьяне стали послушно расходиться.

– Здравствуйте, здравствуйте, Ваше Степенство, как мы рады! Проходите в дом, – помещик взял гостя под руку и повёл в парадную, – жена моя, Наталья Петровна, и стол накрыла.

– Я устать дорога… – пожаловался немец, – …ехать долго, кушать хочу!

– Конечно, конечно, – суетился хозяин, – сейчас сразу за стол и сядем! Да снимите свои неудобные туфли, вот вам домашние, – на этих словах, он подал заморскому гостю, мягкие, кожаные чоботы на плоской подошве, – обувайтесь, Ваше Степенство, ноги – то и отдохнут.

– Я звать Мартин…Мартин Кёллер!.

– Ах, да, Мартин, – хлопнул себя по лбу Иван Савельевич, – вы же писали! А вот, и жёнушка моя…

В парадной появилась стройная молодая женщина, на вид не больше тридцати лет.

– Добрый день! – кокетливо улыбнулась она, протягивая руку для поцелуя. – Большая честь принимать такого знатного вельможу в нашем доме! Извольте пройти в столовую, отобедать.

Холёная рожа немца расплылась в сладострастной улыбке.

– Какой молодой, какой красивый и нежный дама! – и галантно поцеловав протянутую руку Натальи Петровны, он восхищённо произнёс, – русский женщин все такая прелестно?!

– Все Мартин, все! – барин раздражённо проталкивал гостя в столовую. Невооружённым глазом было видно, что он ревнует.

– Ваш жена словно дочь, Медхен, дочка… – не унимался вражина.

«Вот порось жирный!» – разозлился помещик. «Чёрт бы тебя побрал, на чужих баб смотреть да заигрывать!»

Купец между тем, вцепившись в парчовый рукав модного платья Натальи Петровны, стал что – то шептать ей на ушко, та в ответ заливалась звонким смехом.

– Голубушка, вы заигрались и ведёте себя непристойно! – одарил муж гневным взглядом. – Извольте лучше распорядиться, чтобы горячее подавали!

– Стол накрыт! – недовольно ответила жена и неохотно высвободила свой локоток, из цепких рук заморского гостя.

Наконец, все уселись за стол, уставленный разными явствами. Суп из куриных потрошков, баранья ножка, приготовленная на вертеле, домашний холодец, тут же запечённая картошечка, обильно политая маслом, два вида вина, блины с мёдом, шаньги с творогом. От такого изобилия, глаза Мартина полезли на лоб.

– Вы сказать, что Русь голод! – удивился он. – А тут…

– Ради такого гостя все остатки повынимали, последние запасы опустошили! – кокетничала и дальше хозяйка. – Вы кушайте, кушайте…

Упрашивать господина Кёллера долго не пришлось, ел он с большим аппетитом и громко чавкал. По рукавам дорогого камзола текло масло, его гладкая рожа раскраснелась то ли от выпитого, то ли от удовольствия общения с молодой барыней.

Иван Савельевич сидел хмурый, кусок в рот не лез. В голове его крутились мысли по поводу того, что он скажет жёнушке вечером. А уж он, устроит ей взбучку: «Вертихвостка! Вздумала при живом – то муже глазки строить. Позорит его перед немцем. Что этот верзила заморский подумает про бабрусских?!»

От сытной еды и выпитого, Мартина сморило. Шутки его и любезности в сторону хозяйки дома, постепенно сошли на нет и он запросил кофе.

Мужчины перебрались в кабинет. Устроившись поудобнее у камина, с чашкой ароматного кофе, они наконец – то заговорили о делах.

– Иван, я привезти много мука, пшено, – вельможа первым начал разговор, -привезти картофель, у вас звать «яблоко чёрта».

– Чёртово яблоко… – поправил барин.

– Пусть так! – у немца не было сил на спор, он совсем засоловел. – Привезти много семя морковь, лук много, фасоль…

– Что такое фасоль?!

– О, это вкусно, очень вкусно! Облизать палец! – заржал купец. – Так вы говорить?!

– Пальчики оближешь…

– Фасоль много людина кормить…сытно кормить. Повозка ехать дорога, утром завтрак быть!

– Благодарствую! Разберёмся с вашей фасолью, что это такое и с чем её едят, – Иван Савельевич встал с кресла и поставил недопитую чашку с кофе на камин. Не любил он этот напиток! И как жёнушка не зудела над ухом, что вся Москва и Санкт – Петербург его пьёт, так и не смог привыкнуть к странному и горькому вкусу. – Наш договор помню – девка крепостная нужна!

– Три девка! – выпалил гость. – Три штуки девка нужна…

– Неее, батенька, на три мы не договаривались! – помещик покраснел от возмущения. – Как ты, дорогой мой человек, троих баб через границу провезёшь?! Тюрьмы моей хочешь?!

– Иван, кипятись мало…

– Что значит не кипятись?! Меня же, царь – батюшка накажет! Не имею я право за границу крепостных продавать! – мужчина топнул ногой. – Да и потом, люди они, а не скоты, чтобы в штуках считать…

– Иван, надо спокойствие, ты горяч огонь как! – господин Кёллер кивнул головой в сторону камина. – Одна…карашо…по – твоему будь! – почему – то вдруг легко согласился он. – Девка красивый, девка молодой?!

– И молодая, и красивая, и дочь уважаемого человека, Царство ему Небесное! – перекрестился барин. – А чего это ты, Ваше Степенство, про красоту, да про молодость интересуешься?! Уж не в полюбовки ли, Любку готовишь?! Вроде помощницу по хозяйству просил, ааа?! – наседал он и дальше.

– На Русь все Иван задорны! – рассмеялся Мартин. – Ты мне девку продать, я хозяин! Хочу любовка, хочу помогайка…

– Не скот она… – Иван Савельевич нахмурил брови, – а девица, с душою русской и характером своим! Пожалуй, забирай – ка ты, свою фасоль вместе с «яблоком чёрта» и катись восвояси! – совсем рассердился он, затем позвонил в колокольчик. Появился Петруша, служка по дому. – Приготовь его Степенству постель! Да распорядись, чтобы к утру лошади запряжены были и сытно накормлены…

Петруша молча кивнул головой, затем окинув немца недружелюбным взглядом, спросил:

– В комнате с печью стелить, али без печи?!

– Без печи, Петруша, без печи! – рассмеялся Иван Савельевич. – За что люблю тебя, друг мой, за смекалку твою!

«Помёрзни жирный порось! Будешь знать, как с жёнами чужими заигрывать, да девок русских хаить!»

– Иван, остынь! – залопотал заморский гость, до него наконец – то дошло, что собеседник и вправду злится. – Ушат вода холодная на голова твоя… – попытался он смягчить обстановку.

– Да что ты меня всё шутками, да прибаутками кормишь! – продолжал гневаться помещик. – Я тебе девку не на посмешище и поруганье отдаю! Отцу её обещал – жизнь сытую Любке сохранить! – на этих словах он резко развернулся и пошёл в другой угол кабинета. Бережно снял с полочки икону с изображением Богородицы и торжественно предстал перед господином Кёллером:

– Клянись! Клянись, вражина, на иконе русской – не принесёшь девке вреда какого!

– Ох, Иван, Душа добрый твой! – растерялся купец. – Обещаю, обещаю беречь твой Льюбка, не трону… – поспешил он заверить.

– То – то же, – немого успокоился Иван Савельевич, – Петруша почивать проводит! – и не прощаясь, мужчина поспешно покинул стены кабинета.

– Russischen Narr (русский дурак)! – недовольно проворчал вслед немец.

*****

Леонид Борисович нажал кнопку выключателя. В прихожей зажёгся свет.

– Маруся, кис – кис! Понятно, обиделась… – разуваясь, бормотал он себе под нос.

Такое бывало, когда доктор задерживался с работы и приходил поздно, кошка не выходила его встречать.

– Маруся, ты где?! – мужчина заглянул в гостиную.

Животное, свернувшись клубочком, лежало на кресле и преднамеренно не реагировало на голос хозяина.

– Девочка моя, ну не обижайся, – он взял кошку на руки, – пойдём на кухню, я тебе колбаски вкусной принёс! – и погладив любимицу по спинке, чуть взъерошив её мягкую шёрстку, ласково почесал за ушком, потом за вторым.

После таких манипуляций, кошка благодарно замурчала, подняла голову и укоризненно посмотрела.

– Не испепеляй меня своим гневным взглядом! Виноват, задержался, строгая ты моя…

На кухне Маруська прямиком направилась к чашке с едой, она была пустая.

– Сейчас, сейчас кушать будешь! – засуетился Леонид Борисович и стал быстро нарезать мелкими ломтиками дорогую и аппетитную «Телячью» колбасу, заблаговременно купленную в местном гастрономе. Он знал, как растопить Маруськино сердце – двести грамм «Телячьей» и ты прощён!

Три года назад.

В то утро доктор, как всегда, опаздывал на работу. Выскочив из квартиры и не глядя, вставив ключ в замочную скважину, только хотел провернуть его, чтобы закрыть дверь, как за спиной, кто – то жалобно мяукнул. Он обернулся – на лестничной площадке сидел маленький котёнок. Шерсть его была чёрного цвета, словно уголь, ни одного светлого пятнышка. Котёнок жалобно смотрел на человека, как будто хотел сказать: «Мне холодно,голодно и страшно, приюти меня!»

– За что же тебя выбросили, такого кроху? – Леонид Борисович взял животинку на руки. – Подозреваю, что за цвет твой ведьминский! Не всем, нравятся чёрные коты, – он погладил малыша по спинке, – чего ж мне делать – то с тобой, прикажешь?! Сейчас посмотрю, что в холодильнике имеется…

Холодильник радушно предложил половинку батона, два сырых яйца и небольшой кусок телячьей колбасы.

– Извини, брат, только магазинные субпродукты, – на небольшом, плоском блюдечке, мужчина вынес в коридор мелко порезанную колбаску.

Подкидыш жадно набросился на еду. Вечером, вернувшись с работы, Леонид Борисович застал такую картину – на коврике, у входной двери, свернувшись клубочком сладко спал всё тот же котёнок, рядом стояло пустое блюдечко. Пришлось взять его домой и дать имя Васька. Какой только колбасой, какими только отборными сосисками и деликатесами из зоомагазина, не потчевал хозяин, кот упрямо предпочитал только «Телячью»! Правда, через полгода оказалось, что Васька совсем не Васька, а особь женского пола.

– Вот так сюрприз, – удивился доктор, заметив на ковре небольшие пятнышки крови, – да ты никак, дама?!

Животное внимательно и удивлённо посмотрело в глаза, как бы говоря: «А я устала намекать тебе об этом!»

– Быть тебе Маруськой!

Маруська разбавляла его холостяцкие будни. С женой он развёлся в сорок пять лет, и с тех пор жил один. Единственная дочка Анютка, покинула страну и переехала на ПМЖ в Америку, общались только по скайпу. А с Маруськой можно было разговаривать ЗДЕСЬ и СЕЙЧАС, вживую. Кошкой она была очень умной и тонко чувствующей настроение хозяина. Если он приходил уставший, ложилась ему на грудь и ласково мурлыкала, как будто пела песню на каком – то своём языке. Через полчаса, усталость, как рукой снимало.

Если поднималось давление и болела голова, Маруська укладывалась на подушку, рядом с Леонидом Борисовичем и начинала вылизывать своим шершавым языком, его лоб и щёки.

– Маруся, отстань, щекотно! – отмахивался он, как мог и даже пару раз скидывал животное с кровати. Но через минуту, кошка оказывалась снова на хозяйской постели и продолжала упрямо мурлыкать. Под это мурлыканье хорошо засыпалось. Утром мужчина вставал бодрый и весёлый, как заново родился.

– Лекарь ты мой, пойдём завтракать! – шутил он и шёл на кухню варить кашу. Кашу Маруська ела только на молоке и со сливочным маслом, пустую отказывалась.

И вот сейчас, сидя в кресле с бокалом вина в руках и со своей пушистой любимицей на коленях, психотерапевт рассуждал вслух:

– Ну что, колбасу ты всю съела, а значит я прощён! – почесал он кошку за ухом. – Интересная клиентка появилась у меня сегодня, Инной Львовной величать. Ох, как хочется мне её на сеансы гипноза уговорить! Как ты думаешь, Марусенька, получится?!

Кошка замурлыкала и своей чёрной, как ночь мордочкой, потёрлась о домашние брюки хозяина.

– Да я – то знаю, что ты веришь мне безоговорочно, – расплылся в улыбке Леонид Борисович, – а вот, Инна Львовна – вряд ли!

Маруська внимательно посмотрела в глаза человеку, затем своим шершавым и маленьким язычком, ласково лизнула его руку, успокаивая: «Не переживай, ты у меня молодец, всё получится!»

– Майне Либлингскетце, Майне Либлингсмедхен… – рассмеялся доктор.


Глава 3.
До Бремена добирались три недели. До Литвы на карете, потом на корабле с парусами, затем на пароме по реке Везер. Любка вымоталась окончательно. К страху, что она больше никогда не увидит Родину, прибавилась усталость.

Немец был очень любезен, представился Мартином. Люба очень боялась, что этот огромный верзила будет её лапать и приставать, но к счастью, этого не случилось.

На всех постоялых дворах, он снимал ей отдельную комнату с кроватью и чистым, белым постельным бельём. В харчевнях сажал за один стол и вкусно кормил. Его Степенство заказывал такие блюда, которые девчонка отродясь не пробовала. Особенно ей понравились свиные копчёные рёбра.

– Пиво пить, кушать рёбра, вкусно… – на ломаном русском, пытался объяснить господин Кёллер.

Это и вправду было вкусно! От выпитого пива кружилась голова и сладкая истома разливалась по всему телу. Сытая и хмельная Любка быстро засыпала.

Ночью снились русские берёзки, барин Иван Савельевич, как он перекрестил её на прощание и пустил слезу. Как Минька, сын звонаря, тайком сунул ей подаренный заморским гостем, серебряный рубль. Девчонка отказалась брать монету, она же целое состояние:

– Минька, оставь себе, ты учиться хотел! Кафтан купишь новый, книжек, да сапоги кожаные. А то появишься в семинарии в лаптях, смеяться над тобой будут.

– Барин, благодетель наш, обещал снарядить в духовную семинарию! – возразил тогда паренёк, затем обернулся и убедившись, что никто не слышит, заговорщически прошептал, – сбегать будешь от немчуры проклятой, пригодится…

– Ох, Минька, Минька! – заплакала тогда Любка. – Никуда я сбегать не буду, помру на чужбине! Видно, доля моя такая…

И вот она чужбина, и вот он город Бремен, город купцов, самый крупный порт Германии.

Бремен встретил радушно и торжественно – громким звоном колоколов.

– Турм Глокеншпиль, – купец показал указательным пальцем в сторону красивой башни, – Турм – башня, Драйсихь Глоке.

– Что значит «Драйсихь Глоке?» – ломая язык, переспросила девочка.

– Колокол, тридцать колокол, – улыбнулся он.

Но Любка не умела считать и ей было абсолютно наплевать, сколько колоколов имела эта Турм. Она вспомнила небольшую уютную церквушку в своём селе на берегу речки и по щекам потекли слёзы.

– Плакать найн, – засуетился немец, – найн Трэкен!

– Что такое «Трэкен?»

– Слеза… – и он, пыльным рукавом кафтана, начал вытирать слёзы с девичьего лица.

Затем заглянул ей в глаза и ласково произнёс:

– Красивый глаза, красивый Грау, не должен плакать! Я дам тебе Фройде, Радость… – пообещал купец.

– Ваше Степенство, да какая же радость на чужбине – то жить?! – удивилась Любка.

– Зови меня Мартин! Степенство найн…

Дом господина Кёллера располагался в сердце старого города, за Марктплатц, около рыночной площади. Он был двухэтажный, из серого камня, с красивыми расписными ставнями.

– Ух ты, дом – то больше, чем у барина нашего! – воскликнула девчонка.

– Льюба, барин забыть!

– Да как же забыть? Иван Савельевич, как отец родной…

– Отец родной не отдать чужбина дочь! – съязвил Мартин и легонько подтолкнул её к входной двери.

Но не успела Любка войти, как дверь распахнулась и навстречу им выбежала девчонка лет семи, бросилась на шею немцу и заверещала:

– Фатер, Фатер! Майн либэ Фатер…

Мужчина обрадованно подхватил ребёнка на руки и прижал к себе.

– Майне либэ Тохтер! Майне либэ Медхен! – кудахтал он, покрывая поцелуями лоб и щёки своей дочери.

Любка смотрела на эту сцену и завидовала. Она вспомнила своего тятьку и по щекам опять потекли слёзы.

– Вер ист дизес Медхенд унд варум вайнт зи?! – купеческая дочка удивлённо уставилась на гостью.

– Она спросить, кто эта девица и почему плачет, – перевёл Мартин, затем обращаясь к дочери, произнёс:

– Дас ист айне руссише Шклафен!

И опять перевёл Любке:

– Я сказать дочь, что ты руссише рабыня…

Услышав слово «рабыня», девушка покраснела и опустила голову.

– Шутить…я шутить! – господин Кёллер поспешил исправить ситуацию. – Льюба, меня простить! – он виновато заулыбался. – Майн Тохтер, дочь Эльза! Твой Арбайтен…работа…няня майн Тохтер.

*****

Прошёл год.

Сытая и спокойная жизнь в доме купца, дала о себе знать, Любка расцвела и похорошела. Это тебе не деревня, где вставали с первыми петухами и начиналась круговерть: корову подои, грядки прополи, воды на коромысле принеси, печь натопи, в печи свёклы и репы натоми. А после полудня, к барину будь добра явиться, а уж жёнушка его Наталья Петровна, без дела не оставит, расстарается, заданьев напридумывает.

У немца же в доме, жизнь текла неторопливо и размеренно. Каждое утро, в одно и тоже время, кукушка выскакивала из часового механизма и будила руссиш Шклафен. Она умывалась, приводила себя в порядок и шла готовить завтрак себе и Эльзе. Отдать должное Мартину, он разрешил русской няне питаться с одного стола, с его дочерью. Девушка быстро привыкла к немецкой кухне: много свинины, куриного мяса, всё жирное и особый конёк – жареные яйца. От изобилия мяса и масла, Любкины бока округлились, грудь налилась, волосы стали упругими и шелковистыми. От худенькой, испуганной девчонки, не осталось и следа.

«Шёнхайт мит шверэм Блик!» – шептались продавцы на рынке, у которых, девушка два раза в неделю покупала продукты.

– Чё говорят – то, про меня что – ль?! – спрашивала она Эльзу, которая всегда сопровождала свою няню, куда бы та не шла. Так велел отец.

– Красавица с тяжёлым взглядом! – переводила купеческая дочка, с гордой ухмылкой на губах.

Ещё бы, ни у кого из знакомых и друзей, в услужении не было русской рабыни! Вот так отец сильно любит её, вот так балует!

Свою мать Эльза помнила очень смутно, ей было всего три года, когда она умерла. Умерла, как и Любкина, во время родов. Мартин тогда сильно горевал. Но время лечит и через два года отец женился заново. Привёл молодуху в дом, познакомил с дочерью, а сам в скором времени уплыл в далёкую страну Россию, где медведи прямо по улицам ходят, а люди их с руки кормят. Ох, как Эльза тогда переживала, что Фатер медведь съест!

Вернулся купец на месяц раньше, чем ожидалось и застал свою единственную дочку, запертой в чулане, да с синяками по всему телу. Молодуха чего – то блеяла, мычала – пыталась объяснится, да только Мартин слушать не стал. Схватил её за космы, да и вышвырнул на улицу. Затем прижал испуганную и плачущую Эльзу к себе и пообещал, что больше никогда не женится, а следовательно, и обижать её будет некому.

Тогда – то господина Кёллера и осенила идея, привезти няньку из России. Девки там добрые и работящие, да и Душа русская глубока и отзывчива. И не прогадал он!

Любка быстро нашла общий язык с Эльзой, расцвела она рядом с русской Шклафен, улыбаться начала. Всегда сытая, в платье чистом, в волосы ленты вплетены цветные, сказка на ночь рассказана. Как отец не любил, не баловал, а женского тепла и ласки, видимо всё равно не хватало…

Эльза к наукам смышлёная была, особенно к языкам. Учитель к ним ходил, читать, писать учил, числа разные складывать. Ну, девочка и попросила русский язык ей преподать, чтобы с Киндермедхен, то есть няней своей, общаться понятнее было.

Как – то после ужина, Мартин позвал Любку к себе в кабинет.

Он сидел у камина, в дорогом кожаном кресле, держа в руках хрустальный фужер на тонкой ножке, до краёв наполненный красным вином.

– Льюба, говорить хочу, – улыбнулся мужчина и пригубил вино, – мне уехать Россия! Уехать драй Монат, три месяц…

– Так надолго?! – удивилась девушка.

– Надолго, Льюба, надолго…дела торговый! – он залпом опустошил фужер и рукавом кафтана, вытер свои губы.

«Прям, как тятька мой!» – Любка еле сдержалась, чтоб не пустить слезу. Ох, как она хотела бы вернуться на Родину!

– Дочь моя ты остаться, справишься?! – прервал её мысли купец.

– Справлюсь, не переживайте… – девчонка опустила глаза и покраснела. Последнее время, она частенько ловила на себе его похотливый взгляд.

– Льюба, Льюба…Любоффь…Либэ! – немец захмелел. – Смотреть я девка тьебя и удивляться…

– Чему ж вы, барин, удивляетесь?! – еле выдавила из себя русская Шклафен.

– Душа твой дивлюсь, Душа твой…

– Что ж не так, Ваше Степенство, с Душою моей?!

– Красивый ты, Льюба! Расцвёл, похорошел твой тело…снаружи! А вот внутри, погреб сырой Душа твой томится! Как будто, Льюба тебе всё равно, что Лебен – Жизнь, что Штербен – Смерть, что вкусная Эссен – Еда, что Хунгер – Голод… твой душа, Ретсель – Загадка!

– Не знаю, в чём моя вина, – совсем растерялась девушка, – я стараюсь…сильно стараюсь!

– Я видеть твой стараний, – немец налил себе ещё фужер вина и опять до краёв. – Мой Тохтер тебя льюбить, сильно льюбить! Но не с нами, ты Льюба, не с нами…глаза твой холод, глаза твой пусто. Я Манн – Мужчина, хотеть взаимность! Выпей… – и он, протянул фужер с вином.

– Ой, барин, не гоже девкам вино предлагать, – шарахнулась в сторону Любка, – не к добру это! Я, пожалуй, пойду! – попятилась она к дверям. – Эльзе обещала сказку на ночь рассказать…

– Иди! Мой дочь важнее Воллуст – Сладострастие… – купец смахнул вдруг накатившуюся слезу и одним залпом допил вино.

*****

Пал Палыч ёрзал в кресле, он явно нервничал. Большой и грузный, с красным одутловатым лицом и однозначно повышенным сахаром в крови, он олицетворял портрет классического чиновника.

– Лёнь, ну ты мне хоть коньячку плесни! – канючил мужчина. – Опять кофе предлагаешь! Я сегодня с водителем, можно…

– Не держу я коньяк на рабочем месте, – недовольно ответил Леонид Борисович и убрал в сторону чашку с кофе, заботливо приготовленным секретаршей Верочкой. – Паш, ты даёшь согласие?! – битый час он объяснял о необходимости гипнотерапии, в работе с его женой.

Нефёдов крутился, как уж на сковородке и уходил от прямого ответа.

– А хуже не будет?! Эти, гипнозы твои…не изучены, – переживал Пал Палыч. – А вдруг, Иннушка после этих сеансов совсем бросит меня?! Люблю я её… – скулил он жалобно, как щенок.

– Видели бы сейчас тебя твои избиратели! – тяжело вздохнул доктор. – В сотый раз объясняю – гипнотерапия поможет нам найти в подсознании Инны Львовны причину, по которой она отвергает тебя, как мужа! – он расстегнул ворот рубашки и ослабил галстук.

– О, Борисыч, а может ну её, эту причину?! – вдруг оживился чиновник. – Ты можешь, через этот свой гипноз, внушить любовь ко мне?! Чтоб жить без меня не могла! Я заплачу, хорошо заплачу, в долларах… – рука мужчины тут же нырнула во внутренний карман пиджака.

– Паша, Паша, – психотерапевт укоризненно покачал головой, – сколько лет тебя знаю и всё у тебя, всегда решается деньгами!

– Так, а чем же ещё?! На них родимых вся жизнь и выстроена… – хитро улыбнулся мужчина.

– Ага, помнится мне, как ты первую жену за большииие деньги привораживал! Какой – то знахарке, бельё её нижнее носил…

– Было дело, – Нефёдов потупил взгляд, – чуть ли не мочу ослиную пил, а Светка, вертихвостка проклятая, всё равно с этим турком сбежала. Лёнь, чего они меня все бросают?! Я им и шубы, и наряды, и украшения разные…у тебя правда коньяка нет?!

– Ну ты ещё слезу пусти! – рассмеялся Леонид Борисович. – Слушай, а если я сейчас коньяк найду, дашь согласие на гипноз?!

– Умеешь ты, старый чёрт, к клиенту подход найти…


Глава 4.
– Ну – с, вы сегодня побалуете меня своими стихами?! – доктор нажал на кнопку пульта, и тяжёлая плотная жалюзи закрыла окна. – Инна Львовна, голубушка, что вы молчите?!

Женщина лежала на кушетке с закрытыми глазами.

– Я немного нервничаю… – прошептала она и поправила коротенькую юбочку, плотно обтянувшую её стройную фигурку.

«Да, у Нефёдова губа не дура!» – Леонид Борисович окинул мужским взглядом стройные ножки в ажурных колготках. – «Точёная, как статуэточка!»

– Я положу руки на голову и начну обратный отсчёт, от десяти до одного. Вы уснёте, вам приснится сон…

– А если я не запомню этот сон? – занервничала жена чиновника.

– Поверьте мне, запомните! – психотерапевт зажигал свечи. – Почитайте лучше какой – нибудь стих, а я пока музыку расслабляющую включу и всё у нас готово будет…

– А вы не будете смеяться?! – дамочка приподнялась на кушетке. – Вчера вечером, когда муж уснул, я взяла листок, ручку и вот что вышло:

«Моя Душа, то погреб

тёмный и сырой

Без фонаря,

зато родной и свой.

Мне всё равно,

что жизнь, что смерть

что ласки мужа…

Мне всё равно,

что вкусная еда,

что голод

Рукой дотронувшись

до Тьмы

Я больше не дышу,

я больше не живу…»

– Стоп, стоп! Какие красивые слова «рукой дотронувшись до Тьмы»! Вы, Инна Львовна, поэтесса, не хуже Цветаевой! Вот, сейчас этим процессом, мы с вами и займёмся…

– Каким процессом?! – побледнела клиентка.

– Постараемся до вашей Тьмы дотронуться рукой. Десять, девять, восемь, семь, шесть…

*****

Купец вернулся ровно через три месяца. К своему удивлению, Любка поняла, что ждала его и даже скучала. Ох, как хотелось убить себя за это чувство! «По кому ты скучаешь, ааа?» – разговаривала девушка со своим отражением, сидя пред зеркалом. «Он немчура проклятый! Увёз насильно тебя из дома родного!» Но другая Любка, которая смотрела из зеркала своими огромными, голубыми глазами, нагло отвечала: «Ага, он к тебе относится лучше, чем тятька твой покойный! Кормит, поит, обувает, одевает, не ломанная ходишь! Сдохла бы давно от голода в своём доме – то родном, неблагодарная!»

Руссиш Шклафен возражала отражению: «На родимой земелюшке и смерть мила!» Но наглая девка по ту сторону зеркала, не сдавалась:«Нет уж, я лучше на чужбине, да на белых простынях полежу! Бестолковая, посмотри на свои ботильоны из кожи буйвола, на платье из поплина, на ручки свои холёные, на спину не гнутую. Давно по полю босиком не ходила?! Или забыла, как лепёшки навозные пахнут?! Благодари Бога, Господа нашего, что жизнь барскую послал тебе…»

Но переубедить Любку, было не так – то легко. Слишком привыкла она жить в Темноте. С виду весёлая, смеётся и в руках всё спорится. А вот внутри, в тёмном и сыром погребе жила Душа её. И никому до этого дела не было. А Мартин всё понял! Быть может, и вправду он любит её?!

Не было в Любкином погребе даже лучика света. Сыро, глухо, но зато тепло. Дверь в погреб она открыла и одной ногой ступила, когда мамка умерла. Затем тятька умер и Любка второй ногой зашла. А уж когда барин сообщил, что немцу её продаёт, вот тогда дверь полностью захлопнулась. Закрылась девушка от Обиды на мир весь, спрятала Душу свою в Темноту, поклялась сама себе, не верить больше никому! И поселилась в глазах девчонки боль…

Та Боль была, что очень глубока

Та Боль звенела и играла

Та Боль рыдала и кричала

Та Боль рычала и дралась

Но девочка сама молчала.

Не верила девчонка больше Богу!

Нет не роптала на него

Он просто умер для неё…

Бережно хранила Люба эту Боль внутри себя, да на засов ещё и дверь закрывала. Каждую ночь упивалась она Болью Одиночества. И понимала, что ни за какие коврижки или пироги сладкие, не расстанется она с этим чувством. Ведь окружающим её людям, верить нельзя! НИ – КО – МУ! Все они предатели! Даже мамка с тятькой предали – померли. А барин, Иван Савельевич, смешно сказать, на фасоль обменял! А Боль, она всегда с тобой. Боль не предаст…

Из России Мартин привёз Любке в подарок сундук. Красивый, кованный, разрисованный петухами красными, курами разнопёрыми, да яйцами пасхальными.

– Открывать, Льюба, Юберрашунг – Сюрприз! – заискивающе произнёс купец. – Открывать, страх найн…бояться найн!

Девушка застыла на месте. Руки, ноги онемели, а голова кричала: «Неприкасайся, неспроста подарочки такие! Жди беды…»

На помощь пришла Эльза:

– Фатер, Киндермедхен растеряться! – подскочив к сундуку и приоткрыв крышку, она так и ахнула, – Вас фюр айн шёнес Кляйд! Любааа, Любааа, это тебе, Шёнес Кляйд – красивое платье…

Платье было из натурального шёлка, белоснежного цвета, отороченное дорогим кружевом.

Любка покраснела, опустила глаза, но с места не сдвинулась.

– Надо одеть, примерка, Битте зер! – попросил господин Кёллер.

Мужчина чувствовал себя очень растерянно, он не ожидал такой реакции на свой подарок.

– Любааа…анпробирен Кляйд…платье, примерка! – девочка тащила няню в соседнюю комнату.

Мартин налил себе бокал вина и устроился поудобнее в кресле у камина. Все три месяца его не покидали мысли о Любке. Он жаждал её, как глоток свежего воздуха. Он скучал! Девушка снилась каждую ночь и это было сумасшествие. Чтобы отвлечься, убрать тоску по русской Шклафен, мужчина накупил сундук подарков, представляя, как она обрадуется.

Господин Кёллер никогда не испытывал такого чувства, как Любовь. «Еслиэто и есть Любовь, ну её к Дьяволу!» – думал он, возвращаясь домой. – «Уж больно сердце болит…»

И вот он дома, долгожданная встреча состоялась! А она…она холодная, даже не улыбнулась не разу. Стоит посреди комнаты, как ледяной столб и глаза…эти огромные, полные боли глаза! Что он делает не так?! Почему эта боль никуда не уходит?! Что творится в Душе у этой русской девушки?! Неужели, она и вправду не видит, что он бережёт её и любит?! Почему, почему она так холодна с ним…

– Фатер, фатер! – тоненький голосок дочери, прервал ход мыслей. – Зи ист Вундершён – она прекрасна! Зи ист ди Браут – она невеста, Вундершён невеста! – Эльза подталкивала няню вперёд. Та, смущаясь и путаясь в подоле платья, постоянно спотыкалась.

– Льюба… – у немца пересохло во рту от возбуждения, – ты похож, много похож Шёнер – Ангел!

Перед ним стояло Божье Созданье! Белое, шёлковое платье мягкими складками струилось по крутым бёдрам и подчёркивало осиную талию. В районе плеч и груди, было искусно вшито тонкое кружево, сквозь которое просвечивала упругая, девичья грудь.

– Ах, барин, – Любка покраснела под пристальным мужским взглядом, – негоже молодым девкам такое непотребное платье носить!

– Волосы…распустить волосы! – приказал купец.

Не успела девушка понять, чего от неё хотят, как опять вмешалась Эльза. Не дожидаясь согласия няни, девчонка быстро и ловко, начала расплетать её косы. Тяжелая, пепельно – серая копна волос, упала на плечи.

– Сегодня ночь встречать меня такой вид… – прохрипел Мартин и хлопнув дверью, быстро вышел из комнаты.

Любка в белом платье всю ночь просидела на стуле. Тело трясло от страха, в ожидании насилия. Но купец, так и не пришёл.

Утром она готовила омлет для Эльзы. Мужчина неслышно подошёл сзади, осторожно взял её за плечи и развернул к себе:

– Ферцейн Мир – прости меня! – дыхнул он перегаром в лицо девушки. – Захотеть сама…решать сама…Дихь Либэ ихь – я льюбить тебя…много льюбить!

Любка молчала. Ей было жалко немца. Она не могла ответить ему взаимностью. Полюбить для неё, значило открыть дверь погреба и выпустить на свободу свою Боль. А этого, она не могла себе позволить.

Прошло полгода.

Шёл месяц июнь. На Руси в это время праздновали Ивана Купалу. За три дня до Ивана Купалы и родилась Любка. Она рассказала об этом своей подопечной.

– Гебургстаг! Гебургстаг! – захлопала в ладоши девчушка, – День Рождения! Готовить Шуссер Кухэн – Пирог, сладко пирог, дарить Гешенк – Подарок! Фатер, сказать Фатер… – Эльза собиралась уже упорхнуть из детской комнаты, где и происходил разговор, как русская Шклафен взмолилась:

– Пожалуйста, детка…Битте зер Киндер…найн, найн шпрехен Фатер!

– Поччьему найн сказать папааа?!

– Найн подарки, – уговаривала Любка, – я не люблю подарки…найн Гешенк!

На крики и спор, в детскую заглянул сам господин Кёллер:

– Что здесь происходить?!

– Фатер, Фатер, – не унималась Эльза, – Любааа хат Гебургстаг, День Рождения! Ум Гешенк цу Гебен – дарить подарки! – она топнула ногой. – Киндермедхен найн Гешенк – няня не хотеть подарок!

– Наш Льюба, русский Душа, Ретцел -Загадка! Мы Льюба льюбить, она – не льюбить… – произнёс он укоризненно.

– Барин, – девушка покраснела, – я люблю вас и Эльзу! Мне…мне просто никто и никогда не дарил подарков.

– Я и мой дочь, будет первый! – подобрел купец. – Ви альт бист ду – сколько тебе лет?

– Лет?! Не знаю… – растерялась Люба. – Меня тятька учил по зимам считать. Я прожила вот столько… – на этих словах, она растопырила пальцы на правой руке и три раза ей помахала.

– Понятно, будет шестнадцать – Зексцейн яре альт! Ужин, праздник, я заказать пирог! – тоном, не терпящим возражений, сообщил господин Кёллер.

Именинница нервничала целый день. Ради неё праздничный ужин. Ох, задумал немец опять нехорошее! Беду сердце чует…

Сердце не обмануло, в эту ночь всё и случилось! Пьяный Мартин ползал на коленях, говорил о своей любви, умолял сжалиться. И Любка сжалилась…а чего было терять?! В их деревне, в этом возрасте, почти у каждой девки только если не косая и не рябая, был муж и ребёнок. Любка не косая и не рябая, а красавица, да с ладным телом…

Было больно и стыдно. Немец извинялся до самого утра, называл майне Либлингскетце – моя любимая кошечка, майне Либлингсмедхен – моя любимая девочка и целовал колени.

Он стал наведываться к девушке в спальню почти, что каждую ночь. Нет, Мартин не был совсем противен и со временем, она даже вошла во вкус ночных забав, но полностью расслабленной, никогда себя не чувствовала.

Ближе к зиме, русская Шклафен поняла, что беременна.

– Что делать?! – озадаченный купец нервно ходил по комнате. – Мой дом и Фрау – Женщина…живот…Шанде – Позор мой имя!

– Барин, не выгоняй меня на улицу! – испугалась Любка.

– Майн Либэ – Моя Любовь…найн выгонять! Майн Тохтер – Моя Дочь, лишать няня! Это есть плохо, очень плохо…

– Зачем лишать?! Мартин, милый, я и с животом со своими обязанностями справлюсь! Мы, русские девки крепкие, ты не думай…

– Льюба, надо дом…отдельный Хаус…там жить ты и сын! Мой дочь найн няня… – горевал немец и дальше, – Эльза лить слеза, много Вайнен – Плакать…она льюбить тьебя!

На том и порешали. Пока живот ещё маленький и беременность можно скрыть, Киндермедхен останется в доме. А дальше…дальше он подыщет ей отдельное жильё.

Девушке было жалко расставаться с Эльзой, она всем сердцем привязалась к девочке.

– Ньельзя, Льюба, ньельзя! – обьяснял господин Кёллер. – Мой дочь найн знать няня полюбовка…позор…отьец позор.

– Да что ж, за жизнь – то такая?! Куда Бог смотрит?! – разозлилась Любка. – Стоит кого – то искренне полюбить, как я теряю этого человека. Когда умру, попаду на небо, обязательно Бога к ответу призову…

На окраине Бремена, в старом квартале Шафвиртэл, Мартин прикупил небольшой одноэтажный домик, состоящий всего из трёх комнат. Туда он и поселил беременную любовницу.

Любка очень скучала по Эльзе: «Как она там, без меня?! Кто ей теперьрассказывает сказки, стирает платьица, готовит её любимую яичницу?»

Как – то в один из вечеров, купец появился с люлькой в руках и очень расстроенный.

– Барин, что с тобой?! Что случилось?! – участливо заглядывая в глаза мужчине, забеспокоилась Люба.

– Эльза, майн Тохтер Эльза… – он смахнул, неожиданно накатившуюся слезу.

– Она заболела? – перепугалась девушка.

– Найн, Майне Эльза ист Гезунд – Здорова! Дочь уехать далеко…пансион… -немец разрыдался, как ребёнок.

В эту ночь он остался у Любки. И как оказалось, Слава Богу! От новости, что Эльзу отправили в закрытый пансион, у женщины на рассвете отошли воды. А к обеду, она родила толстого и красивого мальчишку Андрейку.

Мартин сам принимал роды. Ох, и вспотел же он! Ох, как трясло тело, когда он взял на руки новорождённого.

– Майн Зонн – Мой Сын, майн Либлингсзонн – мой Любимый Сын!

В хлопотах с маленьким сынишкой, Любка стала немного забывать об Эльзе. Она просто запретила себе думать о девочке, запретила чувствовать. И в её потайной, тёмной и сырой подвальной комнате, где томилась Душа, появилась ещё одна Тень.

– Льюба, ты не любить Андрэ?! – расстраивался господин Кёллер.

– Почему ты так решил?! – удивлялась она.

– Твой глаза – дайн Блик, твой взгляд Боль…много Боль! Материнство Фройде – Радость! Льюба найн Фройде…

Молодая женщина молчала, ей нечего было сказать в своё оправдание. Конечно, она любила Андрейку! Но Боль, спрятанную в подвале своей Души, Любка любила сильнее.


Глава 5.
– Вы думаете, что эта история реальна?! – Инна Львовна сидела в кресле напротив. Тонкими пальцами с красивым маникюром, она разминала сигарету. – Можно закурить? – осторожно спросила она.

– Вообще – то, я сам не курю и своим клиентам не рекомендую! – ответил Леонид Борисович. – Но вам можно, – он многозначительно помолчал и добавил, – в качестве бонуса! – затем открыл окно. – Мы с вами молодцы, проделали большую работу!

Это действительно было так. Жена чиновника исправно, два раза в неделю, посещала сеансы гипноза, благодаря которым, открылся целый пласт прошлой жизни.

– Неужели, я правда была Любкой, а Павлик купцом?! – дамочка сделала затяжку, затем ещё одну и театрально выпустила из своего напомаженного ротика, несколько колец дыма.

Пробежала мысль: «С подросткового возраста курит. И ещё,прогресс – мужа назвала Павликом».

– На вопрос реинкарнации, вам не ответит никто. Возможно, это правдивая история, а возможно, ваше Подсознание по какой – то причине, решило затеять такую игру: бесправная крепостная и барин, бесправная любовница и купец, – доктор налил себе чашку чая и устроился поудобнее за своим рабочим столом. – Расскажите мне о вашем детстве…

– Собственно и рассказывать нечего! Интересного мало… – Инна Львовна, пожав плечиками, выпустила очередную порцию дыма. – Я росла в интернате, а по выходным, меня брал к себе дедушка по матери.

– Так…интересно, очень интересно! – оживился психотерапевт. – Почему вы росли в интернате, где же были ваши родители?!

– Как рассказывал дед, женщины в нашем Роду все непутные, – женщина тяжело вздохнула. – Бабка, жена деда, бросила мою мать, когда ей было два с половиной года. Скрылась в неизвестном направлении с командировочным Анатолькой. Дедушка остался с малым ребёнком на руках. Но ничего, справился, вырастил и выкормил. Когда мама училась в техникуме, то родила меня от студента театрального училища, красавчика Лёвки. Красавчик дочь не признал! Да и как признать, если сам ребёнок, девятнадцать лет всего было. Когда мне исполнилось три года, моя мать тоже скрылась в неизвестном направлении. Вернее, в известном – поехала в Москву искать Лёвчика, кто – то ей шепнул, что он там. В Москве, буквально в течении года, она благополучно вышла замуж за молодого человека из очень интеллигентной семьи. Естественно, своё Прошлое в порядочную семью нести не хотелось, кому понравится сноха с довеском на руках. Мать написала дедушке письмо, мол отец прости меня, вырасти внучку сам. Он погоревал, но делать нечего. Водил меня в детский садик, варил суп и кашу. В школе, в первом классе, директор и предложила перевести меня на пятидневку, то есть жить в интернате. Дед обрадовался, старенький он становился, силы не те…

– Как вы познакомились со своим мужем?

– Когда десятый класс заканчивала и познакомились, – Инна Львовна закурила ещё одну сигаретку. – В интернате кружок танцевальный был, я его посещала и неплохо получалось, скажу вам! – кокетливо улыбнулась она. – «В Лёвку, артиста пошла!» – так дедуля говорил. И вот, ко дню защитника Отечества, в местном Доме Культуры концерт давали. Мы с Ромкой матросский танец «Яблочко» исполняли. Пал Палыч, как представитель администрации района, сидел в зале. Ну, глаз на меня и положил… – она совсем сникла, видно было, что воспоминания даются нелегко.

– Что же было потом?!

– Потом Нефёдов нашёл меня. Дождался, когда восемнадцать лет исполнится и сразу позвал замуж.

– А вы?

– А что я?! – клиентка равнодушно пожала плечами. – Мне восемнадцать, ему почти сорок! Я, конечно, в шоке! Дед от счастья плачет, что отдаёт внучку в хорошие руки, мужику зрелому и денежному. Никто меня и не спрашивал. Три года жили, муж меня по заграницам возил, с миром знакомил. После интерната, жизнь сказкой показалась. Двадцать один – беременность, двадцать два – мальчишек – двойняшек родила. А какая из меня мать?! Сама ребёнок, ничего не умею, смех, да и только. Паша няньку притащил, а мне из дома сбежать захотелось…

– Скажите, вы совсем никакой благодарности к мужу не испытываете? – Леонид Борисович открыл окно побольше, от сладкого запаха сигарет першило в горле.

– Какая благодарность от птицы подневольной?! – раскраснелась дамочка. – Взял девчонку насильно, шмоток накупил, обрюхатил и усадил около себя…

– Стоп, стоп! В вас сейчас рассуждает обиженная Любка! А давайте серьёзно поговорим. Купец спас крепостную девчонку от голода, дал ей сытую жизнь, достаток, собственный дом, счастье материнства и детей здоровых. Нефёдов можно сказать, вас тоже спас. Разве нет?! Девочка из интерната, старый дед, неизвестно куда дорожка могла вывести.

– Может быть, – задумчиво произнесла Инна Львовна. – Паша хороший, он меня не обижает, окружил достатком и роскошью, любое моё желание мгновенно исполняется. А уж когда мальчишек родила, в прямом смысле на руках носить начал…

– Я хочу вам дать домашнее задание, выполните?! – с надеждой в голосе, спросил доктор.

– Да, конечно, постараюсь! Мне очень интересно работать с вами…

– За комплимент спасибо! – мужчина зарделся от удовольствия. – Вам надо провести параллель между образом барина Ивана Савельевича и своим дедушкой. У Любки обида была не на купца…

– А на кого же?! Он и вправду вражина! Увёз девчонку глупую в страну чужую…

– Это, следствие! Первая обида Любки на родителей, которые покинули её, также, как и вас. У крестьянки осталась надежда на доброго и справедливого барина, а у вас – на деда. То есть, Иван Савельевич и дедушка – одно лицо! Я понятно объясняю?! – Леонид Борисович снял очки и устало потёр глаза. – Ваше Подсознание посчитало колоссальным предательством, согласие дедушки на брак с чиновником, старше вас больше, чем на двадцать лет. Попробуйте посмотреть на историю, с этой точки зрения.

– Я поняла, – прошептала пациентка, из глаз её потекли слёзы, – купец и мой муж – одно лицо! Обиду на дедушку, а в прошлой жизни на барина, я перенесла на мужа?! Оттого и не могу принять его тепла и заботы?! А Пашенька любит меня, также сильно и безответно, как когда- то, Мартин любил Любку…

– Именно!

*****

После рождения второго сына, Мартин женился на русской Шклафен. Венчание происходило в Соборе Святого Петра, который располагался в центре Бремена.

На церемонии венчания, присутствовала Эльза и старший сын Андрейка. Любка была одета в то самое белое, кружевное платье, которое когда – то купец привёз ей из России.

Невеста была молода и красива, двое родов не испортили её стройного стана. Жених был грузен, тучен и немного староват для неё. Но, всё это покрывалось влюблённым взглядом, которым господин Кёллер неотрывно смотрел на будущую, законную жену.

Глаза невесты, кроме пустоты и холодности, ничего не выражали.

Умирала Любка в богатом доме, среди детей и внуков. Она лежала на кровати, седая и старая. В изголовье сидел Андрейка, он гладил мать по голове и шептал:

– Мутти – Мамочка…майне Либлингсмутти – моя Любимая Мамочка!

Седая женщина, окинув собравшихся вокруг неё родственников, затуманенным взором, холодно произнесла:

– Я ухожу, не плачьте! Наконец – то я останусь одна, наедине со своей Болью…

Душа отделилась от тела и направилась в Чистилище.

*****

Прошло два месяца.

В дверь позвонили. Маруська, задрав хвост, вперёд хозяина, побежала в прихожую.

– Ты кого – то ждёшь?! – пошутил Леонид Борисович и неохотно отложил в сторону книгу. Пришлось вставать с дивана: «Кого черти принесли ввыходной день?!»

На пороге стояли Нефёдов с женой.

– Не переживай, мы ненадолго, – заверил чиновник и без приглашения, шагнул в квартиру, – Иннушка, проходи! – он дёрнул женщину за рукав модной шубки. – Борисыч просто растерялся, на самом деле, он нам рад! – засмеялся мужчина, снимая обувь.

– Вы нас извините! – Инна Львовна в нерешительности топталась в прихожей. – Ой, какая киса, – заулыбалась она и нагнулась к Маруське, чтобы погладить, – чёрная, как ночь!

Но кошка зашипела и отскочила в сторону, как ошпаренная. Женщина от неожиданности вскрикнула:

– Я ей не понравилась?! – она растерянно посмотрела на мужа.

– А ты и не должна никому нравиться, только мне! – Нефёдов снимал с жены шубу. – Долго ты нас в прихожей держать будешь?! – обратился он к хозяину.

– Проходите, только у меня не убрано! – доктор подхватил Маруську на руки и зашагал в сторону гостиной. – Холостяцкое жильё…

Пал Палыч хозяина не слушал. Он уже доставал из дорогого кожаного портфеля бутылку коньяка, батон копчёной колбасы и коробку конфет.

– Вот, пятнадцать лет выдержки, из за границы привезли, – он повертел бутылку в руках, разглядывая этикетку, – вкусныыый! А это дикой пантере твоей, – и достал из того же портфеля небольшой кусок варёной колбасы, завёрнутой в пергаментную бумагу, – «Телячья!»

Маруська, учуяв знакомый запах, радостно замяукала и начала тереться вокруг ног гостя.

– Иннушка, ты покорми её, она тебя и полюбит! – обратился чиновник к жене.

– В честь чего банкет?! – Леонид Борисович поставил на стол рюмки.

– А никакого банкета! – Нефёдов явно был в хорошем расположении духа. Он выглядел изрядно похудевшим и помолодевшим. – Мы с жёнушкой просто заехали поблагодарить тебя, у нас ведь, как медовый месяц! Спас ты, Лёня, нашу ячейку общества, то есть, семью! – Пал Палыч уже разливал коньяк по рюмкам. – Давайте, давайте все за стол! – тоном гостеприимного хозяина, скомандовал он.

– А ты с водителем сегодня?! Или опять в нетрезвом виде за руль… – доктор нарезал тонкими кружочками копчёную колбасу.

Одно колечко упало на пол, тут же подбежала Маруська, понюхала и брезгливо отошла в сторону.

– Ну и характер у тебя, Мария! Железная леди! Всегда верна своим вкусам… – проворчал он, поднимая с пола колёсико деликатеса.

В эту минуту с кухни вышла Инна Львовна, она несла в руках кошачью миску, до краёв наполненную кусочками телячьей колбасы.

– Кис, кис, пойдём знакомиться!

Кошка внимательно оглядела женщину, как бы оценивая, стоит ли доверять.

– Соперницу чует! – заржал Пал Палыч. – Любовь моя, – он обнял жену и замурлыкал в унисон с кошкой, – сооолнышко!

Выпили по рюмочке, потом по второй. Нефёдов возбудился ещё больше, он громко говорил и активно жестикулировал.

– Борисыч, я не знаю, как работают твои гипнозы, но Иннушку словно подменили. Человеческое спасибо тебе! – мужчина встал с дивана и театрально поклонился в пояс.

– Паша, ты с ума сошёл! – покраснел психотерапевт. – Что ты мне в ноги, как барину кланяешься?!

– Я тебе ещё их и поцеловать могу! – не унимался захмелевший гость. – Жену ты мне к жизни вернул…

– Инна Львовна! – обратился к женщине доктор. – Виновницей сегодняшнего торжества, являетесь вы, но почему – то молчите. У вас всё в порядке?

– У меня всё в порядке, – улыбнулась она и прижалась к мужу. – Я очень люблю свою семью и благодарна Пашеньке за его терпение. Мой супруг… – она запнулась на полуслове, но затем продолжила, – мой супруг очень хороший, просто немного эмоциональный! – и чмокнула его в щёчку.

– Лёня, – заголосил Пал Палыч, – а ты знаешь, что Иннушка стихи пишет?! Да как красиво! Солнышко, почитай! – он умоляюще посмотрел на жену. – Она историю про Любку в целую поэму выписала…

– Пашенька, мне далеко до поэмы… – бросила укоризненный взгляд Инна Львовна.

– Почитайте пожалуйста, мне очень интересно! – оживился Леонид Борисович. Три рюмки коньяка расслабили его окончательно. Он полулежал на диване и искренне радовался за эту пару. Радовался, что смог помочь сохранить семью. Маруська устроилась на коленях и благодарно урчала, переваривая порцию «Телячьей».

– Ну, хорошо, я зачитаю пролог, вчера вечером дописала:

– Среди детей и внуков,

седая женщина, что умирала

В Чистилище она попала!

Впервые чувства в ней проснулись,

и холодность ушла.

Она вскричала в гневе: «Где Бог?!

А ну – ка, быстро на ковёр!

К ответу Бога за жизнь мою!»

Все Херувимы вздрогнули

от наглости такой!

Бог терпеливый,

он пришёл, спросил:

«Чем я обидеть мог?!

Ведь ты моё дитя…»

Любка Богу вдруг, пощёчину дала,

обиду высказала всю!

Как мучал он её,

как Душу, что её загнал

И в темноту, и в сырость!

Бог вытер щёку

от удара красную, горячую

Улыбнулся и сказал:

«Я так тебя любил,

Что Ангела тебе послал,

ведь одного из лучших

учеников моих!

Тот Ангел и пылиночки

с тебя сдувал,

Кормил, поил, от смерти спас,

в страну другую, что увёз

Любил безумно!

Весь Мир он положил

к твоим ногам!

Тот Ангел счастье

материнства подарил,

детей тебе он дал

Которые ценили и любили!»

На этих вот словах,

в Чистилище вдруг

появился и купец,

Всё в той же и одежде,

только КРЫЛЬЯ ЗА СПИНОЙ!

Любка ахнула…

Купец промолвил:

«Прости меня, мой Бог

и мой Учитель!

Не справился с задачей я!

Не удалось мне Душу Любы

Из погреба сырого вытащить,

из темноты…»

Бог милосерден!

Бог улыбнулся и сказал:

«Отправьте в Рай её!

Пусть Любина Душа

там отдохнёт!

А в следующей жизни,

ты Мартин

сможешь всё исправить!»

– Во, слышал?! Пушкин отдыхает! – чиновник допил весь коньяк. – Талантище, печатать надо!

– Оказывается, мой отец…ну, который артист Лёвка, я вам про него рассказывала, – Инна Львовна многозначительно посмотрела на доктора, – тоже стихи писал.

– А откуда вы знаете?! – удивился мужчина.

– Пашенька нашёл его! – глаза женщины засветились счастьем. – Он живёт в небольшом подмосковном городке, играет в местном театре. У него семья – жена и двое взрослых сыновей.

– Он мне ровесник, папаня – то! – бесцеремонно встрял в разговор Нефёдов. – Нашкодил по молодости, а жёнушка моя страдала. Вот такие, мы мужики – сволочи! Лёнь, а мы чего ещё пришли – то?! – он хлопнул себя рукой по лбу. – У Иннушки моей подружайка есть, с интерната они вместе, Танюхой звать. Хорошая баба, но никак…

– Пашенька, подожди, я всё сама объясню! – занервничала жена. – Танюшке тридцать один год, а она всё не замужем! И женихи были, но как доходит дело до свадьбы, идти платье белое примерять, так у неё панические атаки начинаются.

– Ну так пусть, не в белом платье замуж выходит, а в зелёном, красном… – пошутил Леонид Борисович.

– Пробовала! Но, как переступает порог ЗАГСа, страх такой накрывает, что в обморок падает. Вы можете помочь ей?! – Инна Львовна с надеждой посмотрела на психотерапевта. – Только…только у неё денег нет, но Пашенька обещал заплатить!

– Для тебя, Любовь Моя, хоть звезду с неба! – расхорохорился пьяненький Пал Палыч.

– Ты у меня самый лучший… – женщина с благодарностью посмотрела на мужа.

– Ну, что Маруська, пошли убираться, – Леонид Борисович закрыл дверь за гостями, – давай сегодня пораньше спать ляжем! Завтра понедельник – день тяжёлый, да и клиент новый, как думаешь, справлюсь?!

Маруська внимательно посмотрела на хозяина, затем запрыгнула на диван и свернувшись в клубочек, улеглась на подушку, как бы приглашая последовать её примеру.

– Маруууся, а кто посуду мыть будет?!

Кошка мяукнула и отвернулась.

– Понятно, – рассмеялся мужчина, – опять я…


ЧАСТЬ 2. ТАНЮХА.


Глава 1.

Танюха сидела напротив. Боевая и наглая девица с короткой мальчишеской стрижкой, в кожаной косухе чёрного цвета и голубых джинсах, с дырами на коленях. Очень трудно было представить, что она лучшая подруга интеллигентной и утончённой Инны Львовны.

– Мы с Инкой с интерната дружим… – вальяжно развалившись в кресле для посетителей и закинув нога на ногу, девушка пила чёрный чай с лимоном, заботливо приготовленный секретаршей Верочкой. – Инка с детства была девочка – девочка, – Танюха громко отхлебнула горячую жидкость, – а я – пацанка! – она самодовольно ухмыльнулась. – В интернате все боялись меня, чуть, что «била в нос, делала клоуна!»

– Давайте, пожалуйста, без этих подробностей, – поморщился Леонид Борисович, у него начинала болеть голова от этой девицы.

– Так, а я без подробностей, – ничуть не смутилась девушка, – просто хочу сказать, что всегда заступалась за Инку. Жизнь – то, знаете, в интернате не сладкая…

– Инна Львовна говорила о наличии у вас панических атак… – перебил доктор.

– Есть такое дело! – кивнула головой Танюха. – Как вижу белое свадебное платье, так приступ начинается: животный, обжигающий страх горячей волной бьёт в желудок, потом сердце замирает, уши закладывает, пространство начинает плыть. Кажется, что всё, умираю! – она театрально закатила глаза.

– Как давно это началось?!

– А у Инки на свадьбе и началось! Она же рано замуж выскочила, восемнадцать исполнилось и в ЗАГС. Плакала дура, не хотела! – зло вырвалось у клиентки. – А ей повезло с Пашкой, прям повезло! – завистливо добавила она.

– Нефёдов Павел Павлович, уважаемый человек, высокопоставленный чиновник, старше вас почти на двадцать лет, а вы его Пашкой… – пожурил психотерапевт.

– Для меня он был Пашкой и останется им! Если бы не я, не видать ему Инки, как своих ушей, – Танюха с размаха брякнула пустой чашкой о журнальный столик, – спасибо, чай вкусный!

– Давайте вернёмся к нашей теме!

– Давайте! Пришли мы с Инкой в салон свадебных платьев, Пашка с нами. Говорит, выбирайте девоньки чего вашей душеньке угодно. Ты, Иннушка, белое смотри, а ты, Таня, самое красивое, свидетельницей будешь. Нефёдов, он не жадный! У нас с подружайкой глаза разбежались, платьев там уйма в ряд висит. Смотрю я на них и чувствую голова закружилась, в сердце раз волна, два волна…мошки чёрные перед глазами, сползла по стене на пол. Лежу и думаю: «Вот и смерть моя пришла!» Минут двадцать приступ шёл. Пашка перепугался, скорую вызвал. Врачи приехали, укольчик сделали, корвалольчик под язык и вроде отошла. Ну думаю, ладно, перенервничала, лучшую подругу, как никак замуж выдаю. День свадьбы наступил. Инку от деда в белом платье забираем, на машинах с куклами, с сигналками, вроде хорошо себя чувствую. В ЗАГС приехали, а там невест человек десять и все в белом. Окинула я их взглядом, чувствую ноги подкашиваться начали, а дальше ничего не помню… – девушка замолчала, всем своим видом показывая, что больше ей поведать не о чем.

– А вам кто – нибудь делал предложение руки и сердца?! – как можно корректнее, задал вопрос доктор.

– Замуж меня звали два раза, – гордо выпалила Татьяна, – только безуспешно! Стоит придти в ЗАГС, чтобы подать заявление, так сразу грохаюсь в обморок.

– У вас есть ещё какие – нибудь страхи?!

– Да я в принципе, бесстрашная! – девка, заржала, как конь. – Я же боксом семь лет занималась, у меня знаете, как удар поставлен?! Любого мужика увалю! – хвасталась она и дальше.

– И всё же, чего ещё вы боитесь?!

– Кладбищ я боюсь! Боюсь до ужаса… – Танюшка округлила глаза, – крестов, могил и ещё покойников!

*****

– Веди себя пристойно, как подобает настоящей сеньорите! – наставляла мать.

Фредерика опустила глаза и послушно присела в глубоком реверансе.

– Да, мамочка! Хорошо, мамочка! – пропела она ласковым голосом.

С матерью лучше не спорить, а то не дай Бог, навлечёшь её гнев. А в гневе Урсула была страшна! Вдова испанского барона, она рано осталась одна с дочерью на руках. Барон погиб в одном из сражений, шли войны за религию. Женщине пришлось брать бразды правления поместьем в свои руки.

Высокая, плотного телосложения, горластая, с чёрной копной жёстких, вьющихся волос, баронесса Пачолли была больше похожа на мужчину. В её руках всё спорилось. Она никогда не сидела на месте, никогда не разрешала отдыхать ни себе, ни обслуге. В замке и на территории, прилегающей к нему, был идеальный порядок. Добивалась Урсула этого тем, что у каждого слуги была своя зона ответственности. И не дай Бог, кому – то из челяди попасться сеньоре на глаза, будучи без дела! Гнев баронессы Пачолли обрушивался на головы лентяев, как майская гроза, стремительно и молниеносно. Её боялись и уважали.

Барон оставил своей жене неплохое состояние. Молодая вдовушка с большими деньгами, являлась лакомым кусочком для графов и герцогов из обедневших родов. Но Урсула неизменно всем отказывала. В те времена очень следили за «чистотой крови», а потому родниться с кем попало, было не «делом чести». Её бывший муж, имел кровную связь с самой королевской семьёй. Его мать, свекровь Урсулы, являлась кузиной Филиппа Второго, правившего тогда в Испании. И баронесса посвятила всю себя воспитанию дочери.

Шёл 1569 год, «золотой век». Страна переживала величайший в своей истории культурный подъём. Романы «Дон Кихот», «Ласарильо с Тормеса», драматургия Лопе де Вега, развитие живописи в творческих руках Эль Греко, Коэльо, Тициана, развитие архитектуры и музеев, король приветствовал и поощрял всё. Варварские обычаи рыцарей и дуэлей отошли на второй план, уступив место балам и творческим гостиным.

И вот сейчас, гонец из Мадрида принёс известие. Его Величество Филипп Второй приглашает своих дальних родственников, то есть баронессу и её дочь, на бал, посвящённый своему дню рождения. Фредерике недавно исполнилось пятнадцать лет, возраст замужества. Мать очень надеялась, что именно на этом балу, с благословения короля, она сумеет найти подходящую партию для своей дочери. Урсула нервничала, после смерти мужа это был первый выезд в Свет.

– Никогда не подавай кавалеру свою руку, если она обнажена, только в перчатке, – учила донна Пачолли, – не смотри прямо в глаза, нельзя повышать голос в беседе, любой разговор ты можешь начинать только стоя.

– Да, мамочка! Хорошо, мамочка! – дочь пыталась спрятать свою радость от известия, что они едут в Мадрид, но это плохо получалось.

– Фредерика, ну что ты опять улыбаешься?! – гневалась Урсула. – Когда я научу тебя не показывать свои эмоции?! Если хоть кто – то из кавалеров, заметит на твоих устах улыбку, то сразу заподозрит тебя в невоспитанности.

– Ах, мамочка, но я так рада приглашению во дворец короля, что мне хочется петь и летать! – щебетала девчонка.

– Воспитанные сеньориты не поют, а уж тем более, не летают! – баронесса топнула ногой. – Вероятнее всего, на этом балу будет решаться вопрос о твоём замужестве. И я очень надеюсь, что Его Величество подберёт тебе достойную кандидатуру в мужья. Так что, будь добра, держи свои чувства и эмоции в руках, не позорь имя покойного отца. А сейчас нас ждёт портниха! Через полчаса у тебя примерка нового платья, – она распахнула двери девичьей комнаты и подтолкнула Фредерику в спину, – поторапливайся! Вся в отца, такая же невыдержанная! Степеннее надо быть, дочь моя, степеннее…


Глава 2.
Ко дворцу короля подъехали затемно.

Молодой, светловолосый офицер открыл дверку кареты и помог выйти дамам.

– Добрый вечер! – вежливо обратился он к сеньоре Пачолли. – Вам отвели комнаты в правой половине дворца, на втором этаже. Имею честь, проводить вас и вашу дочь в покои лично!

– Кто вы, милый мальчик, представьтесь! – Урсула была напряжена, дорога очень сильно вымотала её.


Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «ЛитРес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию (https://www.litres.ru/elya-bezumova/tancy-s-podsoznaniem-kniga-1-do-tmy-dotronuvshis-rukoy/) на ЛитРес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Read completely